Холодный вечер ранней осени 1942 года опустился на землю, словно тяжелое, промокшее сукно. Усталость была не просто физической; она проникала в кости, в самую душу, становясь частью пейзажа: серого, бесконечного, размытого осенней моросью. Отряд, измученный долгим переходом, вошел в тихую деревеньку, затерянную среди бескрайних полей. Командир, видя, как бойцы еле волочат ноги, принял решение — ночлег. Местные жители, словно вспомнив забытый закон гостеприимства, растворили солдат в своей среде. Солдатиков разобрали по домам, истопили бани, достали из закромов последние крохи.
Молодую санитарку по имени Нина позвала к себе пожилая женщина, чья избушка ютилась возле покосившегося здания сельсовета. Домик был мал, ветх, но удивительно опрятен внутри. Воздух в нем был густой, пряный, напоенный ароматами сушеных трав и старого дерева. Повсюду висели пучки растений, на полках стояли темные бутыли и склянки с неясным содержимым, а на стене, в красном углу, теплился тихий свет лампадки перед потемневшим от времени ликом.
Хозяйка, представившаяся как Прасковья Петровна, засуетилась, едва переступив порог.
— Кабы знала, что такие важные гости у меня будут, кабы знала, что солдатики родненькие через нашу глушь пройдут, — причитала она, хлопоча у печи. — За рыбкой бы сбегала, на реку. Умею я это, дед покойный научил, Царствие ему Небесное.
Она перекрестилась, и жест этот был исполнен такой искренней, глубокой простоты, что у Нины на мгновение сжалось сердце. Прасковья Петровна поставила на стол миску с пареной в мундире картошкой, достала из глиняной крынки моченые огурцы, пахнущие укропом и дубовой листвой.
— Пресвятая Богородица, тоща кака ты, дитятко, — всматривалась она в осунувшееся лицо гостьи. — Аж свет сквозь тебя просвечивает. Ешь, ешь, родная.
Нина не стала церемониться. Голод был верным и постоянным спутником. Достав свою фляжку, она попросила два стакана. Разлив понемногу мутноватой жидкости, протянула один хозяйке. Та, зажмурившись, сделала глоток и кашлянула.
— Крепкий, зараза! — выдохнула она, но глаза ее заблестели. — А по такому ненастью — в самую пору. Лидка, соседка-то моя, баньку для вашего начальника топит. Договорюсь, и ты после помоешься, с дороги-то пыльной.
Пока в соседнем дворе шипела на каменке вода, девушка разговорилась со старушкой. Та поведала, что живет одна вот уже пятый год, как схоронила мужа. Детей Бог не дал.
— Наказал меня Господь, — тихо и без тени самооправдания сказала Прасковья Петровна. — За грех молодости. Не любила я суженого, злилась на родителей, что за корову дойную меня, дуру молодую, просватали. Вот и извела дитя, когда оно случилось… Способы знала. А потом, как осенило, как полюбила-то его, мужа-то своего, как захотела ребеночка — так уже не судьба. Расплата. Он меня не бросил, жаловал, но уж как было… Доскрипели вместе до седин. Я людям помогала — травами, корешками. Он плотничал. Пользу какую-то малую и приносили.
— Вы лечите людей? — спросила Нина, с интересом оглядывая скромную «лабораторию».
— Не врач я, милая. Травница. Каждая былинка, каждый листочек — для дела своего созданы. По незнанию вред нанести можно, а по знанию — душу и тело исцелить. Вот и идут ко мне: кому от хвори, кому от сердечной тоски. Всем помогаю. Только в одном деле отказ мой твердый — извести дитя. Не позволю и причастна не буду. Сама через это прошла.
Она взглянула на Нину умными, проницательными глазами.
— А ты как, пташка, сюда залетела? Дома бы сидела, ждала победы. Куда родители глядели, отпустили такую тростиночку?
Нина опустила глаза, вспомнив материнские слезы, горечь которых она до сих пор чувствовала на губах.
— Мама не отпускала. Сердцем рвалась. Да только… любимый мой женился. Не смогла я рядом оставаться. Видеть его счастливым с другой — с подругой моей бывшей… Душа не вынесла.
— А он где ныне? На фронте?
— Нет, — покачала головой девушка. — У него бронь. Он детей учит.
— Мужик — с броней, а баба — на войне, — покачала головой Прасковья Петровна. — Эх, времечко перевернутое…
— Учить детей — дело тоже важное, — почему-то заступилась Нина за того, кто причинил ей боль. — А я… не жалею. Каждая пара рук здесь на счету.
Баня оказалась благодатью. Горячий пар смыл не только дорожную грязь, но и часть тяжести, копившейся неделями. Вернувшись в избу, Нина увидела на столе дымящуюся кружку.
— Это что?
— Сбор успокоительный. Мята, ромашка, кое-что для духа. Чтобы сон был крепкий, без задоринки. Выспаться тебе надо, дитятко. Кто знает, когда еще на постели мягкой вытянешься.
Отвар был душистым и горьковатым. Через полчаса Нину начало мягко и неотвратимо клонить в сон. Она еле доплелась до поставленной в углу сетчатой кровати, рухнула на прохладное, пахнущее солнцем и полевыми цветами белье. Погружаясь в пучину забытья, она сквозь дремоту ощутила легкое прикосновение, теплое одеяло, осторожно накинутое на плечи.
— Спи, девочка моя, спи, — услышала она тихий, напевный шёпот. — А я помолюсь за рабу Божью Нинушку. Помолюсь, чтобы дал Он сил дожить до четвертой весны… А там уж и счастье не за горами. Счастье в четвертую весну придет.
Нина не стала вникать в смысл странных слов. Ей было так спокойно, так уютно под тяжестью одеяла. В печи поскрипывали, оседая, головешки, отбрасывая на стены танцующие тени. И на миг показалось, что нет за стенами ни войны, ни страха, а есть только эта тихая ночь, этот дом и доброта, прошитая в самой его древесине.
Проснулась она с первыми петухами. Прасковья Петровна, стоя на коленях перед иконой, шептала молитвы. Свет раннего утра, пробиваясь сквозь запотевшее стекло, золотил ее седую голову. Девушка присела на лавку, стараясь не шуметь.
— Проснулась, ласточка? — обернулась старушка, будто видя ее и спиной.
— Доброе утро. Спасибо вам за отвар. Спала как убитая, и сны были светлые.
— На здоровье, родная. — Прасковья Петровна поднялась, отыскала в шкафчике небольшой холщовый мешочек и протянула Нине. — Вот, возьми. Для женского здоровья. Думаешь, не вижу, в каких условиях тебе приходится? Возьми. Детей-то еще рожать.