1950 год.
Солнечный луч, пыльный и ленивый, пробивался сквозь занавеску, освещая лицо отца. Его взгляд был суров и непреклонен, а голос низок и густ, как осенний туман.
– Дурьи мысли это все, понимаешь? Ежели мужик уму-разуму бабу учит, то знамо, за дело. А муж твой уважаемый человек, героем вернулся в сорок пятом, не наговаривай на него напраслину. Не след.
– Папа, – голос женщины дрогнул, превратившись в почти неслышный шепот. – Руку поднимает не только ведь на меня, но и на Степку. А что с него возьмешь, кроха четырехлетний? Он же видит все, впитывает, как губка. Я боюсь не за себя, я за него душой трепещу.
– А то же внука своего я не знаю, еще тот проказник. Для пацана крепкая рука нужна, иначе разбалуется, в люди не выйдет, это же не девка. Мальчишку воспитывать надо строго.
– Можно подумать, ты меня баловал, хоть и девкой я родилась. Помнишь, как ремнем за проступки? – в ее глазах вспыхнула горькая искра.
– Людка, вот чего ты, а? Ну куда ты еще с дитенком в эту хату? У Гришки жена пятым беременна, да еще мы с матерью. Друг у друга на головах будем, что ли? Теснота, духота. А у вас с Лешкой дом добротный, крепкий, живи да радуйся, не выдумывай!
– Да не до радости мне, коли бьет… – она опустила голову, пряча глаза, полные стыда и отчаяния. – Словно в клетке звериной. Душа изболелась вся.
– А все оттого, что языкастая ты больно, будь с мужем понежнее, поласковее. Умей угодить, тогда и он шелковым станет. Мужики они как дети, ласки да заботы требуют.
– Нет у меня для него ни нежности, ни ласки. Сердце очерствело, засохло, будно прошлогодний лист. Бать, ну пусти в дом со Степкой, хоть в сенях место найди. Умоляю тебя.
– Ты али глухая, али совсем не соображаешь. Ну куды? Куды я тебя пущу, а? Даже чердак и тот занят, там Оксанка, племянница твоя старшая ночует вместе с сестричкой Валей. Борька, племяш твой, со мной и с бабкой спит. Ну куды, вот скажи? В сарай? Так холодно там, мышино. И вообще, сколько раз тебе было сказано? Замуж вышла, почитай, ломоть отрезанный, своя семья, свой быт. А этот дом, как положено, братцу твоему Гришке достанется. Родовое гнездышко. Таков порядок, и нам его не нарушить.
Она вышла с отчего двора, и тяжелая деревянная калитка захлопнулась за ней с глухим стуком, словно навсегда закрывая путь к прошлому, к надежде на спасение. Направляясь в сторону своего дома, она глотала соленые слезы, струящиеся по ее щекам и оставляющие на пыльной дороге темные следы. Ей было обидно до боли, до тошноты. Да, она все понимала, что дом, где всего две махонькие комнаты и одна общая комната, где печь стоит, маловата для такого большого семейства, настоящий муравейник. Но в душе все же сидела гложущая, как ржавчина, обида от того, что для старшего брата Григория всё, а она, как выразился отец, отрезанный ломоть. Вышла замуж и поминай как звали. Мать к себе Степку не берет, сама приходит в редкие дни, когда соскучится, хотя Лена и Гриша скучать не дают, с завидной, почти нечеловеческой регулярностью рожая родителям все новых внуков. Оксанка и Валя еще в конце тридцатых родились, Борис родился в начале сорок шестого года, а через два года и младшенький Саша на свет появился. Сейчас Ленка опять беременна, пятым по счету ребенком. И всё насмешливо, свысока смотрит на нее, на Люду. Как будто соревнование устроила, кто больше ясли для родителей организует… А Люде и одного Степана хватает, не знаешь куда с ребенком податься. Леша рано без отца остался, так что даже свекров у неё нет, чтобы защитили, пригрели, дали совет.
Вспоминая свою свадьбу, она погрустнела, уносясь мыслями в те, уже казавшиеся такими далекими, беззаботные дни. Леша вернулся в июле 1945 года, на груди орден и медали, серьезный и не по годам уставший, но все равно невероятно красивый молодой мужчина. Он сразу обратил внимания на восемнадцатилетнюю Людочку, красиво, по-городскому ухаживал, рассказывал истории, которые с ним случались за те сложные четыре года, опуская самые страшные подробности. И она, восхищаясь его смелостью и мужеством, видя в нем настоящего защитника, утвердительно, с замиранием сердца ответила, когда он замуж её позвал. Уже на следующий год родился сын Степан, все было хорошо, пока боль в голове после контузии не стала проявляться все чаще и чаще, накатывая темными, безрадостными волнами. Алексей ревел как дикий зверь, хватаясь за голову, его тело сковывало невидимыми тисками. Уж и по врачам его водили, и кофе из города привозили, но боли возникали снова и снова, становясь неотъемлемой частью их жизни. И в такие моменты он становился будто сам не свой, чужим и опасным. Люда тогда стала понимать — когда у мужа начинает болеть голова, лучше просто молчать и подчиняться, стать тенью. Велено что-то принести, молча сделала и все. Но потом характер Алексея стал все больше ухудшаться и даже в дни, когда не болела голова, он срывался на нее и кричал, потом стал замахиваться, а в последнее время мог и ударить не только её, но и Степку. После просил прощения, плакал, целовал руки, но разве можно такое прощать? Сперва она пыталась его понять, проникнуться, найти в себе сострадание. Но дальше – хуже. Хотела уйти, а куда? Отец не пускает, всё, мол, дом больше не твой, Григория и Елены с детьми этот дом, а ты мужняя жена и ступай до своего дома. Да только ноги туда не несут, будто свинцом наливаются.
– Мама, мама-а-а! – навстречу ей, по пыльной дороге, бежал босоногий сын, его лицо было бледным от испуга. – Бате плохо! Орет, на стену лезет!
– Опять голова болит? – спросила она, хватая его за руку, чувствуя, как мелкая дрожь пробегает по его худенькому телу.
– Да, сильно-сильно. Я испугался и убежал.
– Знаешь что, Степан, пойдем-ка лучше к реке, посидим, переждем. – Она знала, что может попасться под горячую руку, и боялась этого больше всего.
– Нет, мам, он там, батя, батя! – он снова потянул ее за руку в сторону дома, и Люда, вздохнув полной грудью, словно перед прыжком в ледяную воду, пошла в сторону дома к мужу.
Он лежал на кровати, тихо постанывая, его лицо было серым и осунувшимся.
– Алеша, Алеша, что с тобой? – В таком состоянии она еще мужа не видела. Обычно боль была яростной, агрессивной, а сейчас он казался сломленным и беззащитным. – Говори же!
– Все, помираю, кажись… – простонал он, и в его глазах читалась нестерпимая мука. – Прости, Люда, прости за все. И сына вырасти хорошим человеком. Не таким, как я.
– Алеша, ну чего ты? Не говори так! – она по-настоящему испугалась. Ей вдруг стало его жаль, так остро и болезненно, что перехватило дыхание. Он лежал сейчас такой беспомощный, что все обиды, вся накипевшая боль улетучились прочь, уступив место древнему, животному страху потери.
– Ты меня в форме схорони, ладно? В той, парадной. Хочу с орденами лежать.
– Какие похороны, ну что ты? Очухайся! – она гладила его по волосам, по влажному от пота лбу, и ее пальцы дрожали.
– На этот раз все, отмучился, – закрывая глаза, прошептал Алексей.
И это было страшной, неумолимой правдой – к полуночи Алексея не стало. Последний час Люда и срочно вызванный фельдшер просто молча наблюдали за ним, потому что ничего не могли поделать, оставаясь бессильными свидетелями его агонии. Он бился как раненный зверь по кровати, катался по ней, его тело выгибалось в немыслимых судорогах, потом он внезапно затих и просто часто-часто, поверхностно дышал. И вот его не стало… В доме воцарилась оглушительная, давящая тишина.
Поцеловав мужа в холоднеющий лоб, едва он испустил дух, Люда не сдерживала горючие, облегчающие душу слезы.
– Простила я тебя, Алеша, простила. Отпускаю. Иди с миром.
А как не простить, когда на твоих глазах человек мучается, а помочь ты ему не можешь, и все, что остается – это стать проводником в его последний путь, прощая все обиды и боль?
Хоронили его всем селом, каждому жителю Сосновки было искренне жаль Алексея, человека, прошедшего огонь войны и сгоревшего от ее незаживающей раны, которому всего 34 года было.
– Ну вот, Людмила, ты и вдова… – Лена положила руку на ее плечо с притворной нежностью. – Не этого ли ты хотела? Теперь полная хозяйка.
– Ты ополоумела? – зыркнула она на невестку, сдерживая порыв оттолкнуть ее. – Конечно, у нас с Алексеем не все ладно было в последнее время, но смерти желать и в мыслях не было. Он отец моего ребенка.
– Не страшно одной-то в таком доме? – в голосе Лены звенела плохо скрываемая надежда.
– А чего бояться? Как-нибудь уж со Степой проживем. Привыкли справляться.
После поминок, когда дом опустел и наполнился гнетущим одиночеством, Люда взяла фотоальбом и стала смотреть пожелтевшие фотографии. Вот Алексей с сослуживцами в Сталинграде, вот они в Праге, а вот и в Берлине, на фоне Рейхстага. Следом шла свадебная фотография, где Людмила и Алексей счастливо улыбаются в объектив, их глаза полны веры в светлое будущее. Какой, на самом деле, она счастливой была… И как безжалостно время и обстоятельства перемалывают эту хрупкую юношескую веру.
После сороковин, когда жизнь попыталась войти в свою обычную, унылую колею, к ней вдруг пришел председатель и, присев напротив, пытался начать разговор, пряча глаза и нервно теребя свою потрепанную кепку.
– Не темни, Сан Саныч, чего случилось? Неужто Зорька сдохла, а мне отвечать? – на ферме была больная корова, оступилась и упала, сломав ногу. Как раз в «Людкин день», то есть, когда она была на ферме на работе.
– Да не, Зорька на поправку идет, наш ветеринар волшебник, так что не бойся. Дело тут такое, товарищ Ефимова… – он закашлялся, чтобы выиграть время.
– Ну, что за дело? Выкладывай! – сложив руки на груди, она откинулась на спинку стула, стараясь выглядеть спокойнее, чем была на самом деле.
– В общем, вам со Степкой надо переехать в дом родителей. Места там, я гляжу, достаточно.
– Чего ради? – она аж подпрыгнула от неожиданности, сердце заколотилось где-то в горле. – Это дом моего мужа покойного. А я его вдова и имею права здесь жить с сыном. По какой такой причине?
– Это дом не Алексея, позабыла разве? – председатель наконец поднял на нее взгляд, в котором читалось смущение и решимость. – Это колхозное имущество, за счет государства построенное и выделенное ему в пользование как фронтовику, герою. Теперь он снова в колхозном фонде.
– И кто же тут поселится, а? – Люда уже догадывалась, по горькому привкусу во рту, просто хотела услышать это вслух.
– Не бойся, не чужие. Твой брат Гриша с женой и шестью детьми. Им, понимаешь ли, тесно стало. А у тебя один ребенок.
Люда горько ухмыльнулась. На самом деле да, пятая беременность принесла Лене и Григорию двойню – мальчиков. Значит, не зря Елена в течении недели белила стены в сельсовете, а Григорий запасал сена в председательское подворье. Работали на перспективу.
– А если нет? – тихо, но очень четко спросила она.
– Что значит – нет? – удивился Сан Саныч, сделав большие глаза.
– А то и значит, что нет. Не поеду я никуда. Дом моего мужа, и я буду здесь жить с сыном. И точка. Вы же не штурмом брать его будете?
– А вот тебе мое слово – ты к родителям, а Григорий с Еленой сюда. Ну уж так вышло, извиняй. У них-то шесть деток, а у тебя один сын. Решение принято.
Он вышел, хлопнув дверью, а Люда еще долго смотрела в окно на пустынную улицу. Елена, конечно, подсуетилась. Не зря она зачастила к ней в гости, якобы утешить вдову, а сама глазами так и стреляла по углам, все прикидывала. На самом деле к дому приглядывалась. Ни стыда, ни совести. Одна сплошная наглость.
Она пыталась поговорить с братом, надеясь найти в нем крупицу родственного чувства, но он лишь бормотал что-то невнятное, глядя в пол.
– Ну, шестеро у нас, понимать надо. Детям тесно, как селедкам в бочке.
– А я тут каким боком? – насмешливо, с горькой иронией спрашивала она. – Мне с Степой на улице ночевать?
– Нам тесно в родительской хате. А тут просторно. Ты же не хочешь, чтобы племянники твои в тесноте да в обиде росли?
– А не многовато вам будет? Дом, который отец отстроил, тебе достается, так еще и дом Алексея у нас забрали. А как же мой Степка? Ему что, угла в роду не найдется?
– А Степка вырастет, и сам себе дом построит, – хихикнула, появившись в дверях, Лена. – Давай, шустрее собирайся, мы свои узелки уже сложили. Эх, наконец-то попросторнее будет, дом Алексея больше родительского будет, развернуться можно. Когда Алексей помер, я сразу поняла, что нужно тебя к родителям, а нам сюда переселяться. Заживем счастливо, да, Гришка? – ткнула она мужа в бок, и тот лишь бессильно кивнул.
Елена радовалась, даже не скрывая этого, ее лицо сияло торжеством. Люда в очередной раз подивилась её безграничной наглости, жадности, и поразительной, почти животной глупости. И бесхребетности брата, который давно превратился в подкаблучника.
– Ага, будет вам счастье на чужом несчастье, – зло, с надрывом ответила Люда. – Помяните мое слово.
– Ты точно решила ехать? – мать настороженно, с нескрываемой тревогой смотрела на Люду, которая увязывала в узел свои нехитрые пожитки.
– Да, мама, и больше не отговаривай. Нечего мне здесь делать. Места моего тут больше нет.
– А я? Как же я тут буду одна? – через полгода после смерти Алексея ушел на тот свет и отец Людмилы, и теперь мать осталась одна в старом доме.
– А ты не одна, вон, через шесть домов сыночек твой любимый с невестушкой живут. И внуков тебе нарожали полон двор, так что не одна ты будешь. А я в город. Найдем с Степой свою дорогу.
– И как тебя Сан Саныч отпустил? Он же вроде был против.
– Отпустил, и все. Убедила я его. Так, мама, мне утром вставать раньше обычного, давай спать ложиться. Завтра рано на поезд.