Марина опустила тяжелые пакеты с продуктами на пол и прислонилась спиной к прохладной стене прихожей. В висках стучало, ноги гудели так, словно она только что пробежала марафон, а не отработала полную смену в бухгалтерии, чтобы потом еще час толкаться в душном супермаркете. Ручки пакетов, врезавшиеся в ладони, оставили красные борозды, которые теперь неприятно зудели. Из гостиной доносился бодрый голос телеведущего и звон посуды – муж Сергей уже ужинал, не дожидаясь её.
— Мариш, ты? — крикнул он, не отрываясь от экрана телевизора. — А хлеба купила? Там горбушка осталась только, черствая совсем, жевать невозможно.
Она выдохнула, подавив в себе острое желание швырнуть туфли в угол, и молча прошла на кухню. На столе высилась привычная гора грязной посуды: тарелка с засохшими разводами кетчупа, чашка с чайным темным налетом, крошки, разбросанные по клеенке, словно здесь кормили голубей. Сергей разогревал себе вчерашние котлеты, забрызгав жиром плиту, но убрать за собой, конечно, не догадался.
В этот момент в кармане плаща зазвонил телефон. На экране высветилось: «Галина Ивановна». Свекровь. Марина на секунду зажмурилась, собираясь с духом. Она знала этот звонок — вечерний отчет, плавно перетекающий в список требований.
— Мариночка, здравствуй, дорогая! — голос свекрови сочился патокой, что всегда было верным признаком: ей что-то нужно, и это «что-то» потребует от Марины немалых усилий. — Ты дома уже? А я вот звоню по важному делу. Сереже звонила, он что-то буркнул и трубку положил, занят, наверное, устал мальчик на работе.
— Добрый вечер, Галина Ивановна. Да, только вошла, даже разуться не успела. Что случилось?
— Ну почему сразу случилось? Радость у нас намечается, Мариночка! Грядет мой юбилей, шестьдесят лет, шутка ли? Я тут подумала, посоветовалась с сестрой, с тетей Валей… Решили: гулять будем широко! Родня из Саратова приедет, Сватковы из деревни подтянутся, ну и наши, городские. Человек тридцать, не меньше наберется. Тетя Валя уже билеты смотрит на поезд.
Марина машинально начала разбирать пакеты, зажимая телефон плечом и стараясь не уронить яйца. Тридцать человек. В их трехкомнатной, но заставленной мебелью квартире это означало Армагеддон местного масштаба.
— Галина Ивановна, тридцать человек — это серьезно. Вы уже ресторан присмотрели? Сейчас везде бронировать надо заранее, сезон свадеб начинается, выпускные скоро, — осторожно спросила Марина, доставая молоко и чувствуя, как внутри зарождается нехорошее предчувствие.
В трубке повисла театральная пауза, полная укоризны.
— Какой ресторан, Мариночка? — голос свекрови зазвенел обидой. — Ты же знаешь, какие сейчас цены! Обдираловка одна. Порции с гулькин нос, размажут паштет по тарелке, а денег дерут, как за целого барана. Да и недушевно это. В ресторане сидишь как не родной, музыка орет, поговорить нельзя, официанты над душой стоят. Нет, я решила дома. У вас же квартира просторная, зал большой. Стол-книжку у соседей попросим, стулья по друзьям соберем. По-домашнему, с любовью!
Марина замерла с пачкой творога в руке. Холод пробежал по спине. Она прекрасно знала, что скрывается за словами «по-домашнему». Это означало трое суток у плиты, отекшие ноги и горы посуды.
— Галина Ивановна, но я работаю. У меня отчетный период сейчас. Когда мне готовить на тридцать человек? Это же прорва времени и сил. Это промышленные масштабы.
— Ой, ну не начинай, — отмахнулась свекровь, и Марина прямо увидела, как та морщит нос. — Юбилей через три недели, это суббота будет. Возьмешь отгул в пятницу, заготовочки сделаешь. Сережа поможет, я пораньше приеду, овощи почищу, зелень переберу. Ты же у нас хозяюшка, у тебя так вкусно получается! Тетя Валя до сих пор твою буженину вспоминает, всем в Саратове уши прожужжала. Неужели ты матери родной откажешь в празднике? Я ведь не каждый год юбилеи отмечаю. Да и перед людьми неудобно, все знают, какая у меня невестка золотая.
Разговор закончился тем, что Марина, не в силах спорить с напором «мамы» и чувствуя вину за возможный отказ, пробормотала что-то неопределенное. Свекровь, как опытный стратег, восприняла это как безоговорочную капитуляцию и радостно отключилась, пообещав завтра занести список блюд.
Вечером, когда Марина, наконец, перемыла посуду, оттерла плиту от жирных брызг и приготовила свежий салат, она попыталась поговорить с мужем. Сергей лежал на диване, вытянув ноги, и лениво листал ленту в телефоне, периодически хихикая над видеороликами.
— Сереж, твоя мама звонила. Насчет юбилея.
— А, ну да, она говорила, — кивнул он, не поднимая глаз. — Тридцатник гостей, все дела. Ты там глянь, что по деньгам надо, я с зарплаты выделю немного, но основное мама обещала добавить.
— Сережа, ты меня слышишь? — Марина села на край дивана, вытирая мокрые руки о кухонное полотенце. — Она хочет делать это у нас. Дома. Тридцать человек. Ты представляешь, что это такое? Это готовка на трое суток, уборка до и после, гора посуды. Я не лошадь, я устаю на работе. Почему нельзя снять кафе? Есть же недорогие варианты.
Сергей нахмурился, наконец отложив телефон. Вид у него стал недовольный, словно его отвлекли от спасения мира ради пустяка.
— Марин, ну что ты начинаешь? Мать просит. Она пожилой человек, хочет праздника, хочет домашнего уюта. Что нам, сложно, что ли? Один раз напрячься. Тебе жалко, что ли?
— Если не сложно, давай ты возьмешь на себя горячее и закуски? — предложила Марина, глядя мужу прямо в глаза. — А я салаты сделаю.
— Ну ты же знаешь, я не умею, — скривился он, словно у него внезапно заболел зуб. — У тебя это лучше получается. И вообще, это женские дела — столы накрывать, уют создавать. Мое дело — гостей встретить, развлечь, налить вовремя, за порядком следить. Не будь букой. Родня приедет, давно не виделись, тетка Валя тебя увидеть хочет.
Дни потекли тягучей, серой массой, превращая жизнь Марины в бесконечный марафон. Галина Ивановна, как и обещала, принесла список. Это был не список, а меню царского пира времен Ивана Грозного. Холодец (обязательно прозрачный, на двух видах мяса, и чтобы дрожал, но не таял), заливное из языка, три вида салатов (и никаких магазинных майонезов, только домашний, взбитый вручную!), жульен в кокотницах (которых у Марины было всего шесть штук, остальные надо было где-то искать по подругам), на горячее — утка с яблоками и голубцы, потому что «дядя Витя утку не ест, у него желудок слабый». А на десерт — «Наполеон», непременно домашний, пропитанный, коржей на пятнадцать, и крем заварной, на желтках.
Каждый вечер Марина приходила с работы и, вместо отдыха, начинала что-то искать, заказывать, обсуждать. Квартира постепенно превращалась в оптовый склад: в углу коридора громоздились ящики с напитками, о которые все спотыкались, балкон был забит банками с соленьями, которые передала тетя Валя поездом, и их пришлось тащить с вокзала.
Сергей устранился от подготовки полностью, заняв позицию наблюдателя. Его вклад ограничился тем, что он привез от друга старый раскладной стол, поцарапав при этом дверной косяк, и недовольно бурчал, когда Марина просила его съездить на рынок за тяжелыми овощами.
— Ты чего такая нервная? — спрашивал он, наблюдая, как жена в час ночи перебирает рис для гарнира, потому что свекровь сказала, что нужен особенный, рассыпчатый. — Праздник же скоро, радоваться надо. Улыбнись хоть.
За неделю до торжества Галина Ивановна приехала с «инспекцией». Она прошлась по квартире, проводя пальцем по полкам, словно “Ревизорро” в дешевом отеле.
— Мариночка, шторы надо бы постирать. Пыльные, серые какие-то. Перед людьми неудобно будет, скажут, неряха живет. И люстру протри, там мошка застряла в плафоне, снизу видно. И вот еще что… Я подумала, голубцы — это как-то обыденно. Давай лучше сделаем мясо по-французски? Но только с хорошим сыром, не с этим пластиковым, и помидоры выбери сладкие, бакинские. И грибочки сама пожарь, не консервированные, они вкус дают другой.
Марина почувствовала, как внутри натягивается тонкая, звенящая струна.
— Галина Ивановна, я не успею перестирать шторы. Я работаю до семи вечера каждый день. У меня просто нет сил лазить под потолком.
— Ой, да что там стирать? В машинку кинула, она сама крутит. Ты просто ленишься, дорогая. В наше время мы руками в тазу стирали, крахмалили, гладили чугунными утюгами и ничего, все успевали. И детей растили, и столы накрывали на пятьдесят человек. А у вас сейчас — техника, роботы, кнопки нажал и сиди, чай пей. Разбаловались вы.
Свекровь уселась на кухне, требуя чая с лимоном, и начала рассказывать, как правильно мариновать мясо, чтобы оно таяло во рту, попутно критикуя Маринин выбор салфеток.
— Слишком простые, бумажные, — фыркнула она. — Надо тканевые, накрахмаленные. У меня где-то в сундуке лежали, я привезу, а ты их отбелишь и погладишь.
Сергей сидел рядом, поддакивал маме и с аппетитом уплетал пирожки с капустой, которые Марина купила в пекарне у дома, так как сил печь самой уже просто не осталось.
— Вкусные, но тесто тяжеловато, — заметила Галина Ивановна, откусив маленький кусочек и брезгливо отложив остальное. — Вот я помню, на свадьбу к Леночке ты пекла сама, там тесто как пух было, воздушное. А это… Ну, для своих сойдет, с голодухи, но гостям такое не поставишь. На юбилей надо самой печь, Марин. Покупное — это неуважение к гостям.
— Мам, ну она и так вон носится, — вяло попытался заступиться Сергей, но тут же сдал назад под строгим взглядом матери. — Хотя да, Марин, «Наполеон» твой ни с чем не сравнится. Ты уж расстарайся, раз в жизни просят.
Последней каплей стал вечер четверга. До юбилея оставалось два дня. Марина отпросилась с работы пораньше, потеряв в деньгах, чтобы успеть сварить овощи на салаты и разделать мясо. Она вошла в квартиру, нагруженная пакетами так, что пальцы побелели и потеряли чувствительность. Дома было шумно и весело.
В гостиной сидели Галина Ивановна и золовка, сестра Сергея, Светлана, которая приехала «помочь». Но помощь заключалась в том, что она сидела в кресле с бокалом красного вина, закинув ногу на ногу, и листала модные журналы. Сергей что-то искал в шкафу, перебирая диски.
— О, явилась! — воскликнула Светлана вместо приветствия, даже не повернув головы. — Марин, а у вас есть тот ликер, сливочный, вкусный? Мама говорит, с Нового года оставался. А то мы тут решили продегустировать за встречу, горло промочить.
— В верхнем шкафчике, за крупами, — глухо ответила Марина, проходя на кухню и едва не задевая косяк плечом.
Она начала разбирать пакеты. Мясо, три десятка яиц, мука высшего сорта, масло, гора овощей, зелень. Спина немилосердно ныла, в поясницу словно вогнали раскаленный гвоздь. Из гостиной доносился смех и звон бокалов.
— Сереж! — позвала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Иди помоги картошку почистить, тут пять килограмм. У меня руки уже не держат.
— Марин, ну я же занят, я плейлист составляю, музыку подбираю для танцев! — отозвался муж из комнаты. — Это тоже важно! Ты там начни, я потом подойду, как освобожусь.
Марина вздохнула, достала нож и начала чистить картошку. Кожура была грязной, земля забивалась под ногти. Внезапно нож соскользнул, и Марина больно резанула по пальцу. Кровь выступила мгновенно, яркая капля упала на очищенный клубень.
Через десять минут на кухню заглянула Света. Она окинула Марину оценивающим взглядом и сморщила нос.
— Марин, ты бы хоть подкрасилась к юбилею, масочку сделала, что ли. А то бледная, как моль, синяки под глазами. На фотографиях будешь выглядеть ужасно, нам же потом стыдно будет выкладывать.
Марина молча зажала порезанный палец салфеткой.
— Да, кстати, — продолжила золовка, не замечая состояния невестки. — Мама говорит, у тебя скатерть та, белая, с пятнышком маленьким. Ты посмотри, может, отбелишь сегодня? А то как-то некрасиво, люди же заметят. И еще, мы тут меню пересмотрели. Света говорит, холодец никто есть не будет, сейчас это не модно, прошлый век. Сейчас модно карпаччо. Может, сбегаешь, купишь хорошую говяжью вырезку? Тут недалеко мясная лавка, они до девяти работают.
Марина попыталась взять очередную картофелину, но пальцы разжались, и клубень с глухим стуком упал на пол, покатившись к ногам Светланы. Та даже не пошевелилась, чтобы поднять его.
— Ну ты чего, руки-крюки? — усмехнулась золовка. — Подними, а то наступит кто-нибудь.
Марина медленно выпрямилась. Она посмотрела на свои руки — кожа сухая, обветренная, маникюра нет уже месяц, на пальце расплывается красное пятно. Посмотрела на гору нечищеной картошки. Вспомнила, что завтра ей нужно встать в пять утра, чтобы начать варить бульоны, потом весь день резать, жарить, парить, мыть, слушать ценные указания, а в субботу бегать с тарелками между тридцатью гостями, подливать, убирать, улыбаться, пока у нее не отвалятся ноги. А потом, когда все уйдут, она останется один на один с горой грязной посуды и жирными пятнами на ковре, пока «семья» будет спать.
И никто, ни один человек не сказал ей простого «спасибо». Никто не спросил, как она себя чувствует. Для них она была просто функцией. Кухонным комбайном с ногами, который еще смеет уставать.
Внутри что-то щелкнуло. Тихо, но отчетливо. Словно перегорел главный предохранитель, который годами терпел перегрузки. Страх, вина, желание быть хорошей — все это сгорело в одну секунду, оставив после себя ледяное, кристально чистое спокойствие.
Марина вытерла руки о передник, развязала его и аккуратно повесила на спинку стула. Вышла в гостиную.
Все трое — муж, уткнувшийся в ноутбук, раскрасневшаяся свекровь и золовка с бокалом — повернули к ней головы.
— Карпаччо, значит? — тихо переспросила Марина, глядя прямо на Светлану.
— Ну да, — кивнула Света, не чувствуя беды. — Это современно и легко, и готовить не надо долго. Сбегаешь?
Марина обвела их взглядом.
— Знаете что, дорогие мои родственники. — Голос ее окреп, заполнив собой комнату. — Юбилей отменяется! Я не буду обслуживать твою родню, пусть свекровушка сама побегает!
В комнате повисла звенящая тишина. Слышно было только, как тикают старые настенные часы. У Сергея отвисла челюсть. Галина Ивановна пошла красными пятнами, бокал в руке Светланы дрогнул.
— Ты что такое говоришь, Марина? — прошипела свекровь, тяжело приподнимаясь с дивана. — Ты в своем уме? Гости приглашены! Люди билеты купили, едут уже! Ты что, хочешь нас опозорить перед всей родней?
— Это ваши гости, Галина Ивановна. И ваш юбилей. Вот вы его и организовывайте. Хотите — в ресторане, хотите — сами к плите вставайте. А я — пас. Я увольняюсь с должности вашей бесплатной прислуги.
— Марин, ты чего, перегрелась? — Сергей вскочил, пытаясь перевести все в шутку, но в глазах его мелькнул испуг. — Ну устала, понимаю. Давай я сейчас… ну, эту картошку почищу… Или Свету попросим.
— Не надо, Сережа. Не надо чистить картошку. Поздно.
Марина развернулась и пошла в спальню. Достала из шкафа дорожную сумку. Руки не дрожали, движения были четкими и скупыми. Она кидала в сумку вещи: джинсы, футболки, удобные кроссовки, книгу, которую купила полгода назад и так и не открыла. Взгляд упал на конверт, спрятанный в ящике с бельем. Там лежали деньги, которые она полгода откладывала себе на новые зимние сапоги и хорошее пальто.
«Ну и пусть, — подумала Марина, решительно засовывая конверт в карман сумки. — В старых похожу. Зато живая останусь. Нервы дороже любых сапог».
— Ты куда собралась? — Сергей стоял в дверях, бледный и растерянный. — Марин, прекрати истерику. Мама там за сердце хватается, капли пьет. Ты что творишь?
— Пусть валерьянки выпьет. Или коньяку, который они со Светой дегустируют. Я уезжаю.
— Куда?! На ночь глядя?
— В санаторий. Помнишь, мне на работе предлагали горящую путевку в дом отдыха в Подмосковье? Я отказалась, дура, потому что «юбилей», потому что денег жалко, потому что маму твою обидеть боялась. А сейчас перезвонила коллеге, пока картошку чистила, она еще не сдала бронь. Я еду отдыхать, Сережа. На все выходные. И следующую неделю тоже возьму за свой счет.
— Ты не можешь так поступить! — взвизгнула из коридора Галина Ивановна, забыв про больное сердце. Она стояла в дверях, уперев руки в бока. — Это предательство! Семья так не делает! Что люди скажут?! Ты эгоистка, Марина! Только о себе думаешь!
Марина застегнула молнию на сумке, перекинула ремень через плечо и подошла к свекрови вплотную.
— Люди скажут, Галина Ивановна, что у хорошей свекрови невестка не сбегает из дома перед праздником с окровавленными руками. А семья — это когда берегут друг друга, а не ездят верхом и погоняют. Ключи на тумбочке. Продукты на кухне. Удачи с карпаччо. И шторы постирать не забудьте.
Она вышла из квартиры, хлопнув дверью так, что, казалось, штукатурка посыпалась с потолка. На улице было свежо. Вечерний воздух пах дождем, мокрой асфальтовой пылью и свободой. Марина вызвала такси, села на заднее сиденье и впервые за месяц улыбнулась. Она вытащила телефон и полностью его отключила.
Следующие три дня прошли как в тумане, но это был блаженный, сладкий туман. Санаторий оказался старым, еще советским, но тихим. Сосны упирались верхушками в небо, воздух был таким густым, что его хотелось есть ложкой. Марина спала по двенадцать часов, гуляла по лесу, кормила наглых рыжих белок орешками, читала книгу в деревянной беседке и, главное, ела то, что приготовили другие люди. Она приходила в столовую, садилась за чистый стол, и ей приносили еду. Простую: котлеты, пюре, компот. Но это была самая вкусная еда в мире, потому что Марина не стояла у плиты три часа ради нее. Она не мыла посуду. Она просто была.
Включила телефон она только в понедельник вечером, сидя в номере после массажа. Устройство завибрировало и едва не взорвалось от количества пропущенных звонков и сообщений. Звонил Сергей (54 раза), Галина Ивановна (20 раз), Света, тетя Валя и даже какие-то незнакомые номера — видимо, гости, которые не могли попасть в подъезд. Сообщения варьировались от угроз и проклятий («Ты нам праздник испортила!», «Бессовестная!», «Бог тебя накажет!») до панических мольб («Марин, где лежат шампуры?», «Как включается духовка на гриль?», «У нас утка сгорела, дым на всю квартиру, что делать?!»).
Марина удалила все, не читая. Ей было все равно.
Вернулась она домой через неделю. В квартире стояла подозрительная, зловещая тишина. В прихожей не было обуви гостей, но запах… Запах ударил в нос сразу, как только она открыла дверь. Это была смесь застарелого перегара, подгоревшего жира, чего-то кислого и дешевого цветочного освежителя воздуха, которым пытались заглушить это амбре.
Сергей сидел на кухне над тарелкой с покупными пельменями. Вид у него был побитый, небритый и какой-то серый. Увидев жену, он сначала дернулся, в глазах мелькнула злость.
— Привет, — сказала Марина, ставя сумку на пол.
— Явилась, — процедил он сквозь зубы. — Отдохнула? А мы тут, знаешь ли, повеселились. Мать всем звонила, говорила, что ты заболела, что у тебя инфекция. Мне пришлось врать гостям в глаза! Ты хоть понимаешь, как я выглядел? Идиотом! Люди спрашивали, где хозяйка, а я мямлил что-то про температуру. Тетка Валя вообще сказала, что ты запила.
— А ты понимаешь, как выглядела бы я, упав в обморок с подносом посреди комнаты? Или с инсультом слегла бы? — спокойно спросила Марина, проходя в комнату.
Она окинула взглядом гостиную. Увиденное впечатляло. На ее любимой льняной скатерти, которую она вышивала сама, расплылось огромное лиловое пятно от вина, похожее на кляксу. В дорогой хрустальной вазе, подарке родителей, плавал размокший окурок. На ковролине виднелись следы от уличной обуви и какие-то жирные крошки.
— Ты меня опозорила, Марина! — продолжал накручивать себя Сергей, идя за ней следом. — Мать сказала, что ноги ее здесь больше не будет!
— Это лучшая новость за год, — спокойно ответила Марина, поднимая вазу и с брезгливостью глядя на окурок. — Значит, больше никаких инспекций пыли на люстре.
— Ты… ты черствая! — Сергей задохнулся от возмущения, но его напор разбивался о ледяное спокойствие жены. — Мы тут как проклятые крутились!
— Расскажи, как крутились. Интересно.
Сергей замолчал, сдулся, опустил плечи и сел на стул.
— Адски. Это был ад, Марин, — признался он тихо.
Оказалось, что после ухода Марины началась паника. Галина Ивановна пыталась взять командование на себя, кричала, раздавала приказы, но быстро выяснилось, что ее кулинарные навыки остались в далеком прошлом, а силы уже не те. Света заявила, что у нее маникюр за пять тысяч, и резать она ничего не будет, она приехала отдыхать. Сергей попытался запечь утку, но забыл ее разморозить до конца и выпотрошить пакет с потрохами внутри. В итоге утка осталась сырой и кровавой внутри, а снаружи превратилась в уголь, наполнив квартиру едким дымом.
Пришлось срочно заказывать еду из ближайшей шашлычной и пиццерии. Денег ушло в три раза больше, чем планировали, весь бюджет Сергея и Галины Ивановны вылетел в трубу. Еда приехала остывшая, жесткая и невкусная. Гостей разместили кое-как, стола не хватило, сидели тесно, локтями толкались. Родня из Саратова громко раскритиковала «магазинные» салаты и резиновую пиццу.
Галина Ивановна перенервничала, у нее поднялось давление, и половину вечера она пролежала в спальне Марины с мокрым полотенцем на лбу, пока гости пили и громко обсуждали, какая плохая невестка досталась бедным хозяевам.
Потом кто-то разлил вино. Потом засорилась раковина, потому что пьяная Света вывалила туда остатки жирного салата вместе с костями. Посуду мыть никто не хотел, она стояла горой два дня, пока не начали плодиться мошки, и Сергею пришлось самому, матерясь и сдерживая рвотные позывы, все это разгребать.
— Мать на тебя обижена смертельно, — закончил рассказ Сергей, глядя в пол. — Говорит, ты враг номер один теперь.
— Переживу, — Марина налила себе стакан воды. — Сережа, я хочу, чтобы ты меня услышал сейчас. И запомнил хорошо. Я больше никогда не позволю так с собой обращаться. Хотите праздников — кафе, рестораны, кейтеринг. За ваш счет. Ко мне домой — только по приглашению и только на чай с тортом, который гости принесли с собой. Не нравится — ищи другую жену. Ту, которая будет лошадью, которая будет терпеть твоих родственников и улыбаться, когда ей хамят. Я — пас. У меня одна жизнь, и я не хочу провести ее у плиты в угоду твоей маме.
Сергей посмотрел на нее долгим взглядом. Он видел перед собой не ту привычную, удобную Марину, которая вечно суетится, извиняется и всем угождает. Перед ним стояла спокойная, уверенная в себе женщина, отдохнувшая, с румянцем на щеках. И он вдруг отчетливо понял: она не шутит. И если он сейчас продолжит качать права или защищать маму, она просто соберет оставшиеся вещи и уйдет. Насовсем. А оставаться одному в квартире с прожженной уткой, пятном на ковре и мамиными бесконечными претензиями ему очень не хотелось. Он вдруг вспомнил, как было уютно и чисто, когда Марина была дома.
— Ладно, — тихо сказал он, и голос его дрогнул. — Я понял. Ты… прости. Мы правда перегнули. Я думал, ты справишься, ты же всегда справлялась…
Марина кивнула.
— Посуду, я смотрю, ты помыл? Молодец. А скатерть и ковролин в химчистку сдашь сам. Завтра же. И деньги на это возьмешь у мамы или у Светы. Это они насвинячили.
— Хорошо, — покорно согласился Сергей. — Я сдам.
Она взяла яблоко из вазы, предварительно вымыв ее от пепла, надкусила его с хрустом и пошла в свою комнату. Жизнь налаживалась. И пусть свекровь теперь считает ее исчадием ада, зато спина больше не болит, деньги на сапоги она заработает снова, а впереди были спокойные вечера. Только для себя.
Иногда нашу безотказность принимают за слабость, а доброту — за обязанность. Но стоит один раз твердо сказать «нет», как окружающие вдруг начинают видеть в тебе не удобную функцию, а живого человека с чувством собственного достоинства. Цените себя, дорогие женщины, берегите свои силы и нервы, ведь запасных нам никто не выдаст, а любовь к ближним начинается с уважения к самой себе.
Если вы поддерживаете решение Марины, ставьте лайк! И обязательно подписывайтесь на канал, чтобы не пропустить новые жизненные истории.