Тот год, предшествующий великим потрясениям, выдался на редкость знойным и тревожным. Воздух над деревенскими крышами был густым и сладковатым, пахшим пылью, полынью и далеким дымом. Варвара, восемнадцатилетняя девушка с лицом, озаренным юной серьезностью, переступила порог родительского дома, и разговор, который затих при ее появлении, повис в пространстве тяжелым, невысказанным грузом. Она почувствовала это молчание кожей — оно было гуще обычной усталости после долгого дня.
— Почему вы замолчали, едва я вошла? Что-то случилось? — ее голос, чистый и звонкий, разрезал затхлую атмосферу комнаты.
Она машинальным, привычным жестом встряхнула головой, и две длинные, темные косы мягко коснулись ее плеч. Затем она повязала потертый, но чистый фартук и подошла к массивной русской печи, ее пальцы уверенно обхватили знакомый до боли ухват.
— Ничего, дочка, все как всегда, — прозвучал скупой ответ отца, но Варя не обманулась.
Она лишь пожала тонкими плечами, делая вид, что приняла этот ответ, но по дрожащему уголку губ матери и по тому, как та избегала встречаться с ней взглядом, поняла — обсуждалось нечто важное и неприятное. Она чувствовала это напряжение каждый раз, когда речь заходила о чем-то, что пытались от нее утаить.
— Младшую в школу надо бы приодеть, — тихо и с безнадежностью в голосе заговорила мать, перебирая ветхую одежду. — Все вещи, что остались от старших, поизносились до дыр, даже залатать невозможно, ткань сыпется в руках.
— А где взять, скажи на милость? — отец тяжело вздохнул, и его сгорбленная спина, казалось, стала еще более согбенной под невидимой тяжестью. — Совсем нет средств, туго приходится. Может, мать, отложим на год? Переждем как-нибудь?
— А что, батя, в следующем году наша жизнь волшебным образом изменится к лучшему? — Варя не удержалась от горькой реплики, ее пальцы сжимали край стола. — Тогда и младшего брата придется к учебной порте готовить. Ладно, не будем о грустном, лето впереди, что-нибудь придумаем. Может, удастся найти недорогой ситец, тогда я сама сошью все, что нужно.
— Золотая ты наша, Варюша, — отец с нежностью посмотрел на старшую дочь, и в его взгляде читалась неподдельная гордость, смешанная с виной. — И рукодельница отменная выросла. Все тебе по силам — и накормить, и прибрать, и одеть семью. Мужа бы тебе хорошего, чтобы ценил такую хозяйку. — Он облокотился на стол, и его загорелое, изможденное лицо осветилось теплом. — А у нас даже скромного приданого собрать не получается, чтобы достойно тебя замуж вывести.
— Если сердце у человека настоящее, он и без приданого возьмет, — Варя усмехнулась, но в ее глазах не было веселья. — Только вот где такого отыскать? Уж точно не в нашей глухой деревне. — Она поставила на стол чугунок с пустыми, почти прозрачными щами и позвала младших сестер и брата.
— Ты просто смотреть по сторонам не хочешь, вот и не замечаешь, что и в нашем селе парни есть. Взять хотя бы Трофима. А чем он не жених? Да, вдовец, с малышом на руках, но зато с хозяйством своим, и дом не такой тесный, как наш.
— Что ты, батя? — Варя смахнула со стола обломок спички, ее движения стали резкими. — Ты что, мне его в мужья прочишь?
— А почему бы и нет? И не я один так думаю, сама его матушка, Ульяна Семеновна, приходила, пока ты на покосе была, свататься.
— Нет, — девушка покачала головой, и в ее глазах вспыхнул огонь неповиновения. — Ни за что не пойду. Все знают, что с первой женой как поступил. Девушек он всех в округе смущал, а ты предлагаешь мне связать с ним жизнь?
— Не он ее свел, а она сама, при родах… — отец опустил глаза.
— Правда? А где же Трофим был в тот вечер? Когда у Валентины началось, он с одной безответной девицей у реки время проводил, вместо того чтобы помочь жене. И после такого ты хочешь мне такого супруга?
— Что было, то прошло. Варюша, он парень работящий, и жить мы будем рядом, всегда поможем. Подумай хорошенько… Ульяна обещала дать добротный отрез ткани, козу молочную и десяток кур. Представь — и младшим к школе одежду сошьем, и всем будет легче.
— Ты что, отец, меня продать хочешь за тряпки и скотину? — голос Вари дрогнул от обиды и горечи.
— Ты все не так понимаешь, дочка. К черту все эти подношения. Я о твоем будущем забочусь. Выйдешь за Трофима — будешь жить в достатке, в собственном доме. У них и хозяйство крепкое, и живут они не в такой нищете, как мы.
— Лучше, — горько бросила Варя. — Потому что он у матери один, как перст, а нас у вас было семеро. Но не всем было суждено выжить в те голодные годы.
— Как ты смеешь! — отец резко встал, и его лицо потемнело от гнева. — Ты будешь указывать нам с матерью? Вот своя семья появится, там и будешь решать. А я тебе говорю — выйдешь за Трофима, и все тут.
— Не выйду.
— А куда ты денешься? — отец махнул рукой с показным безразличием.
— В город уеду, учиться, вот куда! — бросила она вызов, и ее взгляд, полный решимости, встретился с отцовским.
— Это мы еще посмотрим.
Мечтам о городской учебе не суждено было сбыться. Отец обо всем договорился с председателем колхоза, своим старым приятелем, и тот наотрез отказался выдавать необходимые для поступления документы.
— Здесь работники нужны, а не студенты! — сурово заявил он. — Вас всех по городам разошлется, а на полях кто трудиться будет? Кто хлеб растить?
Варя плакала от бессилия, но председатель и отец были непреклонны. Мать отмалчивалась, лишь изредка ворча:
— Дочка, послушайся нас, выходи за Трофима. Станешь полноправной хозяйкой в своем доме. Мы ведь желаем тебе только добра. Тяжело Ульяне одной с малышом управиться, нужна в доме молодая да расторопная помощница.
— Нянька им нужна, да прислуга бесплатная. Вам, как и им, лишь бы с плеч долой.
— Мне бы не помешало… Я снова в положении. Отец рад, говорит, может, сын родится.
Варя схватилась за голову — куда же она рожает? И без того едва сводят концы с концами, дети ходят в обносках, а мать, словно плодоносное дерево, не знает удержу.
Выйдя на улицу, она увидела младших брата и сестру, мастеривших кораблики из березовой коры.
— Варя, а правда, что у нас будет братик или сестричка? — спросила сестренка, и в ее голосе слышалась тревога. — Я слышала, как родители разговаривали.
— Да, будет. А тебе не следует подслушивать.
— Я нечаянно. Варюша, — глаза девочки наполнились слезами. — А мне в школу в этом году не идти, папа сказал, что нужно еще год подождать. Мне не в чем идти. А я так хочу учиться!
Сестренка разрыдалась, и Варя с болью в сердце смотрела на нее. Она понимала, что и в следующем году та не пойдет, потому что в семье появится новый ребенок. Варя вспомнила свою покойную сестренку, как та радовалась, получив ее старую, но аккуратно залатанную одежду для первого класса. Потом эти вещи донашивала другая сестра, пока они не превратились в лохмотья. А до младшей очередь так и не дошла. Больше всех Варя любила именно эту сестренку, смышленую и серьезную не по годам, с таким же прямым и честным взглядом, который она часто видела в своем отражении.
Зайдя в сарай, чтобы набрать сена, Варя увидела их единственную козу, Машку, и сердце ее упало — животное лежало на боку, тяжело дыша и постанывая.
— Машка, родная, что с тобой? Сестренка, беги скорее за ветеринаром! — крикнула она младшей.
Пришедший старик-ветеринар долго возился с животным, но в конце концов развел руками с безнадежным видом.
— Не выживет. Нужного снадобья у меня нет. Только завтра из города должны привезти. Видно, что-то ядовитое съела.
— И ничего нельзя сделать? — Варя расплакалась, гладя теплый бок единственной кормилицы. Что же творится? То куры дохнут, то вот коза при смерти.
— Я сделал все, что в моих силах.
Утром Варя варила для детей пустую кашу на воде — коза не дожила до рассвета.
— Остались мы теперь без молока, — причитала мать, утирая слезы краем фартука. — Ни скотины, ни молока, ни птицы. Как же мы зиму переживем?
Варя, посмотрев на бледные, худые лица детей, сидевших за столом, молча вышла на улицу. Сердце ее сжалось от жалости и отчаяния. Она твердыми шагами направилась к дому Ульяны Семеновны.
— Ульяна Семеновна, доброго вам здоровья! — позвала она женщину, сидевшую на завалинке с маленьким сыном Трофима на руках.
— И тебе не хворать, Надежда. Неужели с добрым ответом пожаловала? Долго ждали мы твоего согласия.
— Ульяна Семеновна, отец рассказал мне о вашем предложении. Я согласна, но считаю, что предложенное — малая толика… — Варя набрала в грудь воздух, чувствуя, как горит ее лицо. Будь что будет.
— И что же ты еще хочешь, девица?
— Свинью. И добротную обувь для всех моих младших сестер и брата.
Ульяна окинула ее оценивающим, проницательным взглядом и после недолгой паузы кивнула. Ей нужна была именно эта девушка — умная, работящая, которую можно будет со временем сделать послушной и покорной.
— Ладно. Договорились.
Варя чувствовала себя последней негодяйкой, продавшей себя за скотину и башмаки, но мысль о младших, об их голодных глазах и прохудившейся обуви была сильнее. А еще в сердце копилась глухая обида на родителей, которые, не думая о завтрашнем дне, плодили новых детей, погружая семью в пучину нищеты.
Свадьбу не играли. Трофим сослался на то, что не прошел еще год со смерти первой жены и траур не окончен, однако вечером того же дня его видели в компании дружков с бутылью самогона. В первую брачную ночь он пришел домой, едва держась на ногах, и рухнул без чувств в сенях. Варя переступила через его тело и встретилась взглядом со свекровью.
— И что мне теперь с этим делать?
— Чего глаза сверкают? Человек радуется своему счастью, не каждый же день женится.
Варя молча пожала плечами и ушла в горницу, где в зыбке спал девятимесячный Мирон. Теперь и этот ребенок ляжет на ее плечи тяжелым грузом.
Став женой Трофима, Варя первым делом проследила, чтобы все ее младшие братья и сестры были обуты и одеты для школы. Не доверяя матери, она сама, ночами напролет, при свете лучины, шила им платья и рубахи из ткани, которую дала свекровь — та, к удивлению, оказалась щедрее уговора и добавила лишних метров. В родительский дом были переведены обещанные коза и свинья.
С Ульяной Семеновной они неожиданно быстро нашли общий язык. Женщина с каждым днем все больше убеждалась, что не ошиблась в выборе — в свои восемнадцать лет Варя была образцовой хозяйкой, а маленького Мирона растила с такой нежностью, словно он был ее родной кровиночкой. Печалила свекровь лишь безалаберность собственного сына. Тот словно и не понял, что обрел семью — все так же пропадал по вечерам, выпивал и заигрывал с деревенскими девками. К жене он наведывался редко, и Варя после таких визитов несколько дней смотрела на него с холодным презрением. Семейная жизнь не клеилась с самого начала. Часто Ульяна думала о том, что судьба — дама с причудами. Вот бы ее сыну такую жену, как Варя.
Она пыталась вразумить Трофима, но тот отмахивался, как от назойливой мухи.
— Варюша, может, ребенка родишь, так он остепенится, — как-то осторожно предложила свекровь.
— Не выходит почему-то, — нагло солгала девушка, которая в соседней деревне тайком приобрела у знающей травницы особый настой. Она отправилась к ней под предлогом, что у Мирона кожная сыпь, и старушка дала ей сбор для купания младенца. Заодно Варя выпросила и для себя снадобье, чтобы не понести от нелюбимого мужа.
— Рано тебе, дитятко, такое в себя вливать, — качала головой травница. — Здоровье свое загубишь.
— Буду пить, пока сама не решу, что хочу ребенка. Хватит с меня нянчиться за свою недолгую жизнь. И какой отец выйдет из него? Каким дитя родится, если он ко мне лишь пьяным приходит?
Ульяна же не понимала, почему за почти два года супружества невестка все никак не забеременеет, в то время как по селу то и дело ходили сплетни о других. И Мирон был живым доказательством, что с ее сыном все в порядке.
— Всему свое время, — отмалчивалась Варя и продолжала пить горький настой, едва тот подходил к концу, она готовила новый.
И в который раз Варя корила себя за ту минутную слабость, что заставила ее согласиться на этот брак. Нет, Трофим не был жестоким, наоборот, после своих гулянок он иногда, в выходной день, ездил на ярмарку и привозил ей оттуда какой-нибудь гостинец — ленту для волос, кусок мыла с запахом. Не каждую неделю, но раз в месяц — непременно. И грубых слов не говорил, и руку на нее не поднимал, но это равнодушие, эта пропасть между ними не оставляла Варе ни малейшего шанса его полюбить. Они были как два случайных попутчика, вынужденных делить одну повозку. И кто знает, как долго тянулось бы это тягостное существование, но то июньское утро 1941 года, когда из репродуктора полилась страшная, разрывающая душу весть, принесло в каждый дом слезы, страх и неизбежность.
Трофима забрали в августе. Варя плакала, провожая его, и свекровь подумала, что невестка так горюет о разлуке с мужем, и отчасти она была права — Варя жалела его по-человечески. А еще она думала о том, как теперь одной растить маленького Мирона. А вдруг мальчик останется сиротой? Сможет ли она одна его поднять и вырастить?
Они писали друг другу письма, но это была сухая, скупая переписка. Трофим просил слать посылки, Варя описывала новости о его матери и сыне. Было невыносимо трудно. Все мало-мальски ценное, что свекровь копила годами, пришлось постепенно продавать, чтобы собирать передачи на фронт. Самим приходилось туже затягивать пояса, ведь нужно было работать не только для себя, но и на нужды колхоза, который исправно требовал выполнения норм.
Но Варя никогда не теряла присутствия духа. Она говорила, что вот победит Красная Армия, и тогда они заживут по-новому — будут есть белый хлеб, ездить в санатории, а пока нужно терпеть и верить.
В 1943 году Ульяна Семеновна серьезно заболела, почти не вставала с постели, и Варя разрывалась между больной свекровью, ребенком и работой. Иногда, когда силы были на исходе, она просила помощи у своих младших сестер. Ее собственная мать родила еще одного сына, и тот был столь слаб и болезнен, что ей было не до старших детей. Как всегда, ее родители не сумели сохранить хозяйство — коза подохла в прошлом году, кур порезали, свинью забили еще тогда, когда Варя вышла замуж. Молодая женщина из последних сил старалась подкормить хотя бы младших сестер и брата, следила, чтобы они учились, разрываясь между двумя семьями.
Так прошла суровая зима, а весной свекровь понемногу начала подниматься. Вместе с физическими силами в ней крепла и безмерная благодарность к невестке, которая самоотверженно взвалила на свои хрупкие плечи все тяготы.
— Что-то Трофимушка не пишет, — грустила она, едва держась на ногах.
— Сейчас, наверное, жаркие бои идут, не до писем. Напишет, обязательно напишет. Я верю, что все у него хорошо.
Но вестей не было. Варя отправляла письма в пустоту, но ответа не получала. Впрочем, и похоронка не приходила. Свекровь медленно шла на поправку, но Варя знала — расслабляться рано, здоровье Ульяны еще очень шатко. И она продолжала тянуть лямку одна.
Ульяна Семеновна хоть и крепла телом, но дух ее был сломлен — не было вестей от единственного сына, и тревога съедала ее изнутри, как ржавчина.
Прошло два долгих года, и наконец наступила та самая, выстраданная победа. Женщины ликовали, смеялись и плясали прямо на улице, а на другом конце импровизированного праздничного стола сидели молчаливые вдовы, с болью и тихой завистью взиравшие на тех, кому было суждено дождаться своих мужей.
Варя не знала, к кому присоединиться — к веселящимся или к скорбящим. Она была почти уверена, что ей просто не пришла похоронка. Но в самой глубине души теплился слабый, как уголек под пеплом, огонек надежды.
Ульяна Семеновна своей надежды лишилась окончательно — осенью 1945 года она слегла от тоски и через две недели тихо угасла. Похоронив свекровь, Варя осталась одна с семилетним Мироном, который как раз пошел в первый класс. Пенсию она не оформляла, потому что не знала наверняка — жив ее муж или нет. А вдруг он в плену? Или, того хуже, осужден? В те годы всякое могло приключиться. Так и жила она в подвешенном состоянии — не жена, и не вдова.
И все же ее молодое, горячее сердце жаждало любви и тепла. Она мечтала о настоящей семье, построенной на взаимном уважении и нежности. И судьба, будто сжалившись, подарила ей этот шанс в лице сельского учителя Геннадия Игнатьевича.
Его ухаживания были робкими и неумелыми. Сначала он вызывал ее в школу под разными предлогами — обсудить успехи Мирона, затем стал оставаться после уроков, чтобы позаниматься с мальчиком дополнительно, заходя в их дом, а потом его взгляды стали говорить красноречивее любых слов. Сам Геннадий Игнатьевич не был на фронте — у него была бронь, так как школа не могла остаться без преподавателя. Он был вдовцом, потерявшим жену от внезапной болезни три года назад. Детей у них не было, и такой завидный жених был лакомым кусочком для многих одиноких женщин в селе. Но учитель видел только Варежу. И больше никого. А та лишь грустно усмехалась про себя — везет же ей на мужчин, познавших горечь утраты…
В конце концов, после года почтительных и терпеливых ухаживаний, ее сердце оттаяло, и она ответила ему взаимностью. Жить они стали в доме покойной Ульяны, так как председатель выдвинул условие — если Варя переедет к учителю, то дом Трофима перейдет в распоряжение колхоза. Решили, что лучше Геннадию перебраться к ним, ведь он ютился в крошечной казенной комнатке при школе. Да и Варя дала перед смертью слово свекрови сберечь этот дом для Мирона.
С Геннадием они прожили три счастливых, спокойных года, и вот наступил тот день, когда она смогла сообщить ему долгожданную новость — у них будет ребенок.
Геннадий был на седьмом небе от счастья, но его омрачало лишь одно обстоятельство — Варя по-прежнему считалась женой Трофима, от которого не было ни слуху, ни духу, несмотря на все их запросы в официальные инстанции. И Варя уже начала собирать документы для того, чтобы брак был расторгнут в одностороннем порядке…
Как-то тихим летним вечером, сидя за самоваром, они услышали во дворе шум и хриплый мужской окрик, обращенный к собаке.
Эпилог
Они развелись официально. Геннадий и Варя расписались за месяц до рождения их дочери, которую назвали Лидочкой. Мирона они забрали к себе, а весной следующего года вся их дружная семья переехала в ближайший городок. Геннадий Игнатьевич продолжил работать учителем, а Варя устроилась нянечкой в ту же школу, где всегда было тепло, пахло мелом и детскими рисунками на стенах.
От сестры Варя узнала, что Трофим вскоре сошелся с одной вдовой, которая осталась без мужа еще в сорок четвертом. Та оказалась женщиной с твердым характером и быстро взяла его в ежовые рукавицы. Варя лишь мысленно пожелала им покоя. Мирон не стремился к общению с отцом, тот навсегда остался для него чужим, незнакомым человеком. У Трофима же подрастала дочь от новой сожительницы, и, казалось, он нашел свое подобие тихого пристанища.
В родные края Варя больше не возвращалась. Не было в ее сердце тоски по тому дому, где остались лишь горькие воспоминания о бедности и несвободе. Ее сестры и брат тоже разъехались по свету, вырвавшись из тесного мирка родительского дома, навсегда оставив behind вечно беременную мать и унылое существование.
А в новом доме Варежи и Геннадия всегда пахло свежим хлебом и яблоками. В саду, что они разбили вместе, летом буйно цвели сирень и жасмин, а по вечерам за большим деревянным столом собиралась вся их семья — Варя, Геннадий, повзрослевший Мирон и маленькая Лидочка. И в тишине, нарушаемой лишь смехом детей да стрекотом кузнечиков за окном, была та самая, выстраданная и заслуженная прекрасная пора — пора мира, любви и тихого, непреходящего счастья, которое, как самый живучий цветок, сумело прорасти сквозь толщу лет, лишений и войн, чтобы напомнить всем, что даже после самой долгой и холодной зимы обязательно наступает весна.