Ее гнев, который секунду назад казался таким оправданным, растворился в одно мгновение, уступив место волне шока и невыразимой боли. Перед ней сидел не просто солдат. Сидел ее муж. Тот самый муж, который, по официальным документам, погиб при исполнении служебного долга полгода назад. От него пришла похоронка. Она держала ее в руках, рыдая в подушку. Она принимала соболезнования. Она уже научилась жить с этой дырой в сердце, ради их будущего ребенка, который должен был вот-вот родиться.

А он… он был здесь. Живой. Его лицо было уставшим, исхудавшим, с новым шрамом над бровью, но это был он. Его глаза, которые она боялась забыть, смотрели на нее с такой смесью вины, нежности и бесконечной усталости, что у нее перехватило дыхание.

«Анна…» — его голос был тихим, хриплым, почти неузнаваемым, но это был его голос.

Она не могла вымолвить ни слова. Ее рука инстинктивно потянулась к его лицу, дрожащими пальцами коснулась шрама, как бы проверяя, не мираж ли это. Он поймал ее ладонь и прижал к своей щеке, закрыв глаза. В этом жесте была вся тоска прошедших месяцев.

«Мне сказали… мне сказали, что тебя нет в живых», — прошептала она, наконец найдя в себе силы. Слезы текли по ее лицу ручьями, капая на подлокотник кресла.

«Операция была секретной, Анна, — тихо объяснил он, оглядываясь, чтобы их не услышали. — Моего «уничтожения» была частью легенды. Контузия, потом госпиталь, из которого не было никакой связи. Я не мог… Я не мог рискнуть тобой».

Он все это время постукивал по ее креслу не из-за неуважения. Это был нервный тик, непроизвольное движение травмированной ноги, последствие того самого ранения, которое «убило» его для всего мира. И он, вероятно, даже не осознавал, что делал, погруженный в свои тяжелые мысли и в мучительную близость к жене, которую не мог обнять.

Соседи, которые секунду назад с осуждением смотрели на солдата, теперь отворачивались, смущенные и тронутые. Стекла, разделявшие их миры, разбились.

Анна разстегнула ремень безопасности и, не в силах больше терпеть, встала. Она обняла его за шею, прижалась к его колючей армейской куртке и просто рыдала, тихо и бесконтрольно. Он обнял ее, прижимая к себе с такой силой, словно боялся, что она исчезнет. Его пальцы впились в ткань ее платья.

«Я так боялась, что наш ребенок родится, так и не узнав своего отца», — сказала она, уже смеясь сквозь слезы, положив его руку на свой большой, округлый живот.

Он прикоснулся к нему ладонью, и его глаза наполнились слезами. Впервые за долгие месяцы боли, страха и одиночества на его лице появилось настоящее, чистое счастье.

Оказалось, они летели в один и тот же город. Он возвращался домой после долгой реабилитации, еще не зная, как явиться к ней, как поверить в чудо своего возвращения. А она летела к своей матери, чтобы там, в спокойной обстановке, дождаться родов.

Остаток полета они просидели, держась за руки. Он рассказывал отрывочные, обезличенные истории, не нарушая секретности, но давая ей понять, через что он прошел. Она рассказывала ему о месяцах своей беременности, о том, как малыш пинается по ночам, о том, как она разговаривала с ним о папе, которого никогда не видела.

Когда самолет приземлился и зажегся знак «пристегнуть ремни», он посмотрел ей прямо в глаза.
«Я домой, Анна. Навсегда. Я обещаю».

Они вышли из самолета вместе. Он нес ее ручную кладь, а она шла, крепко держа его под руку, словно боясь отпустить. В толпе встречающих их встретила мать Анны. Увидев зятя, живым и невредимым, она вскрикнула, уронив сумку, и бросилась к ним, обнимая обоих.

В тот день похоронку разорвали на мелкие кусочки и выбросили. А в их доме, спустя полгода траура, снова зажегся свет. И самое главное чудо было еще впереди — через две недели на свет появилась их дочь. И первое, что она увидела, помимо любящих глаз матери, были сильные, надежные руки отца, который, наконец-то, мог обнять свое будущее.