Конечно, вот продолжение, которое раскроет драму этой встречи и её последствия.

***

Гуляя вдоль глубокой и быстрой реки, я заметил кое-что странное на поверхности воды, у самого берега, в заводи из поваленных деревьев. На воде, будто тёмный комок, лежал маленький медвежонок.

Первой мыслью было то, что кроха просто развлекается, плавает. Но подойдя ближе по скользким камням, я понял: детёныш совсем не двигается. Его шкурка была мокрой и слипшейся, а лапы безвольно раскинуты. Он неподвижно лежал на воде, удерживаемый на плаву лишь своим мехом.

— Утонул, наверное, — с горечью пробормотал я, чувствуя укол жалости. Не раздумывая, я зашёл в ледяную воду по колено и протянул руку, чтобы подцепить его и вытащить на берег.

Я аккуратно вытянул его на сушу. Он был совсем маленьким, на вид — несколько месяцев от роду. Я несколько раз осторожно потряс его, пытаясь вызвать хоть какую-то реакцию, похлопал по бокам, надеясь, что он откашляет воду и оживёт. Но его тельце оставалось безжизненным, глазки были закрыты. Он казался бездыханным.

Именно в этот момент случилось кое-то ужасное.

Сначала я услышал треск. Громкий, как звук ломающихся веток. Потом земля под ногами содрогнулась от тяжелых шагов. Я медленно поднял голову, и у меня похолодела кровь.

Из чащи, срывая с себя кусты и низкие ветки, вышла мать-медведица. Она была огромной. Её глаза, буравящие меня с расстояния в несколько метров, пылали примитивной, абсолютной яростью. Она видела лишь одно: незнакомый двуногий склонился над её бездвижным детенышем.

Она не рычала. Она издала звук, от которого по спине побежали мурашки, — низкий, грудной рёв, полкий такой ненависти и горя, что он был страшнее любого крика. Это был звук матери, видящей смерть своего ребёнка.

Я понял всё. Я был в ловушке. Бежать бесполезно — она догонит за два прыжка. Кричать — некому. Я замер, прижимая к груди мокрый комочек, понимая, что сейчас умру. Моя единственная, идиотская надежда была в том, чтобы она увидела, что я не причиняю ему вреда.

Медведица сделала первый тяжёлый шаг в мою сторону. Её мышцы напряглись для прыжка. Я инстинктивно закрыл глаза, ожидая удара.

И в этот момент произошло чудо.

Маленький медвежонок на моих руках вдруг судорожно вздрогнул. Из его носика вырвался слабый пузырь, и он отчаянно, тонко и жалобно запищал.

Этот звук, едва слышный над рёвом реки и тяжёлым дыханием медведицы, был подобен раскату грома. Гигантский зверь замер в двух шагах от меня. Её взгляд, только что полный убийственной ярости, устремился на медвежонка. Она услышала его.

Не сводя с меня глаз, она издала короткий, беспокойный звук — нечто среднее между фырканьем и повизгиванием. Медвежонок в ответ запищал снова, слабо шевеля лапками.

И тогда случилось невероятное. Ярость в глазах медведицы стала угасать, сменяясь настороженностью, а затем и на понимание. Она медленно, очень медленно, опустила голову и сделала шаг ближе. Я, боясь дыша, протянул к ней руки с её детенышем.

Она осторожно, губами, не зубами, взяла его у меня из рук. Её прикосновение было удивительно мягким. Она положила его на землю, начала энергично облизывать, толкать носом, заставляя дышать и согревая его.

Я стоял, не двигаясь, понимая, что нахожусь в эпицентре чего-то священного. Через минуту медвежонок уже неуверенно пытался встать на дрожащие лапы.

Медведица посмотрела на меня в последний раз. В её взгляде уже не было ни капли злобы. Была глубокая, животная признательность. Она тихо хрюкнула, подтолкнула медвежонка в сторону леса и медленно последовала за ним, постоянно оглядываясь, пока они не скрылись в зелёной чаще.

Я остался стоять на берегу, дрожа от пережитого ужаса и невероятного облегчения. Я достал из воды не тело. Я достал из воды жизнь. И в тот день я понял, что даже в дикой природе, где царят жестокие законы, есть место для чуда, а материнская любовь, будь то у человека или у зверя, способна творить невозможное.