В шесть утра свекровь грубо сдёрнула одеяло с беременной невестки: «Вставай, лентяйка! Я есть хочу! Сколько можно валяться!», но она даже не догадывалась, что ждет ее на следующий день 

Первые месяцы беременности давались мне очень тяжело — постоянная тошнота, слабость, бессонные ночи. А теперь ещё и свекровь, которая не давала спокойно жить.

Каждое утро — упрёки, ругань, насмешки. А если я пыталась хоть слово сказать в ответ — она сразу жаловалась мужу и грозилась выгнать нас из дома.

Той ночью я почти не спала. Где-то к пяти утра глаза начали закрываться, но сон оборвал резкий голос у самого уха:

— Вставай, лентяйка, я есть хочу. Приготовь что-нибудь, а то весь день только спишь!

Я зажмурилась, пытаясь не заплакать.

— Мам, я плохо себя чувствую, — прошептала я. — Меня всю ночь тошнило.

— Болячки свои оставь при себе! — рявкнула она. — Женщины в наше время рожали и не жаловались!

Я встала и приготовила завтрак, но внутри что-то оборвалось. Я поняла — дальше так нельзя. Мне пришлось придумать план мести, чтобы поставить на место наглую свекровь. И вот что я сделала…

Ночью, когда все уснули, я включила в колонке запись — тихие шёпоты, детский плач, вздохи. Громкость поставила минимальную, так, чтобы звук будто доносился издалека.

Первые минуты ничего не происходило. А потом я услышала, как в соседней комнате заскрипела кровать — свекровь проснулась.

Вроде бы — дома была тишина, но из кухни она слышала тихий женский шёпот. Будто кто-то плакал. Свекровь прислушалась — звук стих. Решила, что приснилось.

Через несколько минут снова — плач, потом шорох, потом мужской голос, едва слышный.  Свекровь подскочила на кровати, сердце колотилось.

— Кто здесь?! — крикнула она.

Ответа не было. Только лёгкий стук в стену и снова тишина.

Под утро она так и не сомкнула глаз.

— Ты не слышала, что ночью кто-то разговаривал? — спросила она утром у меня, с испуганными глазами.

Я невинно улыбнулась:

— Нет, мам, я всю ночь не спала, читала книгу, но никаких голосов не было. Может, вам приснилось?

На следующую ночь всё повторилось. Шёпоты, стуки, тихий детский плач.

Свекровь начала креститься, шептать молитвы.  Она думала, что покойный муж пришёл за ней.

К утру, с дрожью в руках, она подошла ко мне.

— Я не могу больше, в доме что-то творится…

Я посмотрела на неё спокойно и тихо сказала:

— Может, Бог вас наказывает. Может, стоит быть чуточку добрее к другим.

С тех пор она изменилась. Больше не кричала, не упрекала, не будила меня по утрам. Наоборот — приносила чай, спрашивала, как я себя чувствую. А ночью в доме стояла идеальная тишина. Голоса исчезли… потому что я выключила колонку.

Отличная история! Она уже самодостаточна, но можно добавить немного деталей и психологической глубины, чтобы сделать месть ещё более изысканной и удовлетворительной. Вот немного доработанная версия:

***

Первые месяцы беременности давались мне не просто тяжело — это была битва за выживание. Постоянная тошнота, не просто утренняя, а всепоглощающая, слабость, будто из меня вынули все кости, и бессонные ночи из-за гормональных бурь и тревог. А поверх этого — моя свекровь, Галина Петровна, которая превратила каждый мой день в испытание на прочность.

Каждое утро начиналось с её упрёков, придирок и язвительных замечаний. «И в кого ты такой тюфяк родила?» — бросала она, видя мою усталость. А если я пыталась хоть слово сказать в ответ, она тут же звонила моему мужу Дмитрию, рыдая в трубку о «неуважительной невестке», и грозилась выгнать нас из *её* дома, хотя мы исправно платили половину счетов.

Той ночью мне было особенно плохо. Где-то к пяти утра, изможденная, я наконец начала проваливаться в тяжелый, болезненный сон. Но едва глаза закрылись, их оборвал резкий голос и грубый рывок одеяла.

— Вставай, лентяйка! Я есть хочу! Сколько можно валяться! — Галина Петровна стояла над кроватью, поджав губы.

Я зажмурилась, чувствуя, как подкатывает ком к горлу от бессилия.
— Мам, я плохо себя чувствую, — прошептала я, пытаясь отдышаться. — Меня всю ночь тошнило, я только уснула.

— Болячки свои оставь при себе! — рявкнула она, не слушая. — Женщины в наше время в поле рожали и не жаловались! Домой приходили — и сразу за работу!

Словно автомат, я встала и поплелась на кухню готовить завтрак. Руки дрожали, в глазах стояли слезы. В тот момент, глядя на её самодовольное лицо, внутри у меня что-то окончательно перемололось и встало на место. Ясно и холодно. Я поняла — защищать себя и своего ещё не рождённого ребенка могу только я. И мне пришлось придумать изощрённый, тихий план, чтобы поставить на место эту женщину, не опускаясь до её уровня.

И вот что я сделала.

Я знала, что Галина Петровна — человек суеверный, панически боится всего потустороннего и с особым страхом относилась к теме смерти своего покойного мужа, с которым при жизни у неё были, мягко говоря, сложные отношения.

Ночью, когда в доме воцарилась гробовая тишина, я включила на своём телефоне заранее подобранные аудиозаписи. Не громкие вопли, а нечто куда более жуткое — тихие, прерывистые шёпоты, доносящиеся будто из угла комнаты, едва слышный детский плач, похожий на писк, и тяжёлые мужские вздохи. Я спрятала портативную колонку в сервант в гостиной, прилегающей к её спальне, и выставила минимальную громкость, так, чтобы звук был едва уловимым, будто доносящимся из ниоткуда.

Первые минуты ничего не происходило. Потом я услышала, как в её комнате насторожённо скрипнула кровать. Затем шаги. Дверь приоткрылась.

Вроде бы — в доме стояла тишина, но из гостиной доносился едва слышный женский шёпот, будто кто-то жаловался, плакал. Галина Петровна замерла, прислушалась — звук стих. «Показалось, — наверное, подумала она. — Нервы.»

Я выждала минут двадцать. И снова включила — на этот раз короткую последовательность: тихий плач, затем шорох, будто кто-то проводит рукой по стене, и низкий, грудной мужской кашель, точь-в-точь как у её покойного супруга.

Свекровь подскочила на кровати. Я буквально физически ощутила, как у неё заколотилось сердце.
— Кто здесь?! — крикнула она, и в её голосе послышалась паника.

Ответа, конечно, не было. Только лёгкий, одинокий стук в стену — я сама тихонько постучала ногтями по изголовью — и вновь абсолютная тишина.

Под утро она так и не сомкнула глаз. Утром я вышла на кухню бледная, с синяками под глазами — в моём положении это не требовало особой игры.

— Ты… ты не слышала, что ночью кто-то разговаривал? — спросила она, её глаза бегали по комнате. — Шептался кто-то… и кашлял…

Я сделала самое невинное лицо, какое только могла:
— Нет, мам, я всю ночь не спала, тошнота замучила, в телефоне книжку читала. Но никаких голосов не было. Может, вам приснилось? На нервной почве.

На следующую ночь я усилила натиск. Шёпоты стали чуть настойчивее, плач — чуть протяжнее. Я добавила звук медленных, тяжелых шагов по коридору. Галина Петровна начала креститься, я слышала, как она шепчет молитвы, её голос дрожал. Она была уверена — это пришёл её покойный муж, чтобы забрать её за все грехи.

К утру она была на грани истерики. С трясущимися руками, с осунувшимся лицом, она подошла ко мне, чего раньше никогда не делала.
— Я не могу больше… здесь что-то не так… в доме… — она сглотнула. — Он пришёл…

Я посмотрела на неё спокойно, с лёгкой, почти милосердной укоризной, и тихо, но очень чётко сказала:
— Может, это знак, Галина Петровна. Может, Бог или другие силы наказывают вас. За чёрствость. За злость. Может, стоит стать чуточку добрее к тем, кто рядом. Особенно к тем, кто слабее.

Эти слова попали точно в цель. Она смотрела на меня, и в её глазах читался не просто страх, а глубочайшее потрясение и осознание.

С тех пор она изменилась. Радикально. Больше не кричала, не упрекала, не будила меня по утрам. Наоборот — сама стала приносить мне по утрам чай с мятой, робко спрашивала, как я себя чувствую, не нужно ли чего. А ночью в доме наконец-то воцарилась идеальная, спокойная тишина.

Голоса, конечно же, исчезли. Потому что я просто выключила колонку. Иногда самое действенное оружие — не грубая сила, а тонкое знание слабостей противника и холодная, терпеливая стратегия. Я не сломала её. Я просто заставила её заглянуть в собственное отражение, и ей самой стало страшно.