Воздух в зале застыл, густой и тяжелый, словно перед грозой. Казалось, даже пылинки перестали кружить в лучах прожекторов, завороженные разворачивающейся драмой. Мой отец, Чарльз Харрингтон, чье имя было синонимом влияния в политических кругах, стоял, словно пригвожденный к месту. Его надменная маска треснула, обнажив паническую растерянность. Он смотрел на адмирала Дэвиса, своего старого товарища и соперника, не в силах пошевелиться.

Адмирал Дэвис, седовласый и испещренный шрамами, как карта былых сражений, сделал шаг вперед. Его голос, привыкший отдавать приказы над ревом океана, не повышался, но каждое слово падало, как отточенная сталь.

«Ты ошибся, Чарльз, — произнес он, и его ледяной тон был страшнее любого крика. — Ты всегда был слеп, гонясь за призраками власти и забывая, где рождается настоящая сила. Настоящая честь».

Он повернулся ко мне, и в его взгляде, десятилетиями смотревшем на врагов через прицел, читалась неподдельная гордость. Он вытянулся в струну и отдал честь. За ним, одним порывом, как единый организм, замерли в салюте четыре сотни лучших бойцов.

«Вы ошибаетесь в самом главном, мистер Харрингтон, — голос Дэвиса прозвучал громко и четко, разносясь по всему залу. — Это не ваша дочь-«лгунья». Это — оперативный контр-адмирал Ева Харрингтон. Командующая спецоперацией «Тихий щит», которая три недели назад спасла этот город от теракта, о котором вы, к счастью, даже не узнали. Её лицо не было в новостях. Её имя засекречено. Но её приказы выполняют эти люди».

Он обвел рукой замерший строй.

«И каждый из них готов отдать за нее жизнь. Потому что она не носит свою честь на лацкане пиджака, как ты, Чарльз. Она доказывает ее каждый день в тени, пока такие, как ты, играют в политику при свете софитов».

Я наконец перевела дух. Жгучий стыд от пощечины сменился холодным, стальным спокойствием. Я выпрямила спину, и годы тренировок, боли и принятия тяжелых решений вернули мне твердость. Я встретила взгляд отца.

«Ты кричал, что я здесь нежеланна, — сказала я, и мой голос, тихий, но уверенный, был слышен в мертвой тишине. — Но это не твой зал. И не твои люди. Это моя семья. Та, которую я выбрала. Та, которая выбрала меня».

Я сделала шаг к нему, и он инстинктивно отпрянул, наткнувшись на непробиваемую стену из спин подчиненных мне офицеров.

«Ты отрекался от меня перед всем своим миром, — продолжала я. — И теперь мой мир отвечает тебе взаимностью. Убирайся. Пока эти люди вежливо тебя escort».

Два сержанта в безупречной форме мягко, но неумолимо взяли моего отца под локти. Он не сопротивлялся. Вся его спесь, все его влияние растворились перед лицом настоящей, безоговорочной верности и силы. Его увели через боковой выход, и тяжелые двери закрылись за ним с глухим стуком, поставив точку в нашей старой жизни.

Адмирал Дэвис подошел ко мне.
«Прикажете продолжить церемонию, адмирал?» — спросил он, и в его глазах читалась поддержка.

Я кивнула, вытирая с лица единственную предательскую слезу, которую позволила себе.
«Продолжим. И, адмирал…»
«Да?»
«Спасибо. За всё».

Он усмехнулся.
«Мы всегда за своих, Ева. Всегда».

И когда я обернулась к своему подразделению, к этим четырехстам героям, готовым идти за мной в ад, я поняла — его пощечина стерла последние сомнения. Я нашла свой дом. И он был крепче любой семейной узы, разорванной гордыней.