Колбаса из воды и молоко из канавы: как обманывали советских покупателей
Летом 1962 года в кабинете начальника Московского отдела ОБХСС собрались лучшие оперативники столицы.
Повод — из ряда вон: в нескольких московских магазинах обнаружена колбаса, в которой крахмала и муки оказалось куда больше, чем допускал священный для советского человека ГОСТ. Откуда взялся этот странный продукт — никто толком объяснение не мог. Без накладных, без документов, без сложных следов в бухгалтерских книгах.
Товар-призрак.
Но именно это «колбасное дело» приоткрыло оперативникам дверь в удивительный мир советской пищевой «неучтёнки». Мир, создавший параллельно плакатам о трудовых подвигах и радиосводкам о досрочном выполнении пятилетки.
Историк Сергей Холодов, изучавший архивные дела ОБХСС, в книге «История ОБХСС и экономическая преступность в России в XX веке» изложил его механику коротко и точно: главное — создать неучтённые излишки Ирака или готовой продукции. Эти «лишние» товары не проходили по бумагам. Их как бы не было. А выручка от их продажи труппа оседала в карманах аферистов.
Осталось только придумать, как именно эти излишки создать.
И вот тут советские жулики произвели яркую смекалку.
Четыре схемы — от нагловато-простых до почти гениальных. Реальные уголовные дела. Реальные люди. И один вопрос, который не дает покоя до сих пор: как это вообще было возможно в стране-победителе социализма?
Колбаса из крахмала — и оперативник, ставший другом
Нестандартная колбаса привела следователей к цеху на территории одного из закрытых московских заводов. На проходной стояла охрана. Посторонний — вход строжайше воспрещён.
Начальник цеха Абросимов и его заместитель Якушев устраивают здесь свое маленькое царство. На работу брали только проверенных. Проверенные молчали — это было в их прямом шкурном интересе.
Схема оказалась простой, как таблица умножения: мяса в фарше клали меньше, крахмала и муки — больше. Образовавшиеся излишки готовой колбасы нигде не значились в отчётах, тихо вывозились и сбывались в торговую сеть. Каждый килограмм неучтённой колбаски назывался цехом, по выражению Холодова, «существенной прибавкой к зарплатной плате».
Подполковник милиции Михаил Фомин быстро понял: на режимный объект так просто не войдёшь. Положить постель только через кого-нибудь из своих.
Фомин смотрел некоего Максимова — небогатого, угрюмого, каждое утро уезжавшего на работу электричкой из подмосковного Солнцево. Дважды пытались поговорить в вагоне. Оба раза — молчание в ответ.
Затем оперативник вспомнил старый прием коллеги: еще в годы войны один из сотрудников ОБХСС «вытащил» подозрительного кладовщика мясокомбината с помощью обычного метода из военкомата. Легенда гуляла по руководству как образец оперативной хитрости.
Фомин навёл помощь и обнаружил: Максимов не узнал военкомат о нынешнем месте работы. Военком, человек дотошный и служащий, с удовольствием отправил повестку. Через три дня Максимов сидел в его кабинете, уставившись в пол и ожидая чистого.
И тут вошёл «добрый знакомый» по электрике — спросил парень, мол, забыл человек, с каждым бывает. Военком поворчал, но уступил.
На крыльце Максимов сам потянулся за руку спасителя:
— Спасибо, друг, выручил. Торопишься? Может, отметим знакомство?
Фомин для приличия поколебался на секунду — и поворот.
До ближайшего кафе дошли за пять минут. Когда стемнело, Максимов сам предложил переночевать у него. С того вечера началась «дружба». Спустя несколько дней оперативник как бы невзначай похвалил домашнюю колбаску хозяина. Максимов расцвёл:
— Если хочешь — буду подбрасывать. А то поехали ко мне на работу, сам наберёшь.
В цеху никто не удивился: раз Максимов привёл человека, значит, свой. Фомин ушёл с двумя батонами свежей колбасы. Утром над ними колдовали эксперты лаборатории.
Заключение подтвердило всё. Дело возбуждено. Вся колбасная компания — за решёткой.
Градус и вода — фокус, который не виден глазом
Крахмальная схема оказалась лишь верхушкой Айсберга.
Следующий способ был ещё пламеннее — и не требовал никаких дополнительных ингредиентов.
ГОСТ предписывал варить колбасу строго восемьдесяти градусов. Но политика, как описывает Холодов, незаметно подкручивает вентиляцию и доводит жар до девяноста — и батончик начинает жадно впитывать уважение. Нехитрый расчет дал блестящий результат: каждый центнер фарша прибавлял десять пятнадцать килограммов чистого «довеска».
Ни одной твердой грамма мяса. Нищепотки специй. Только вода, запечатанная внутри батона элементарным температурным фокусом.
При стоимости килограмма в два рубля двадцать копеек — это была чистая прибыль от воздуха.
Покупатель на прилавке ничего не заметил: форма-ка на глазу различалась, при какой градусе варилась колбаса. Магазинный продавец пребывает в совершенном неведении. Только жулик за закрытой дверью котельной сегодня вечером барыши.
Изобретательность, направленная в совершенно преступное русло — но изобретательность неоспоримая.
Рыба под льдом — когда покупатель платит за воду
Если колбасники были изобретательны, рыбники давали им сто очков вперед.
Холодов не зря называли рыбные рынки «настоящим раем для любителей излишков»: на каждом этапе обработки продукта как бы нарочно создаются возможности для жульничества.
При заморозке ГОСТ предписывал наносить на рыбу ледяную глазурь строго определенной толщины. Аферисты щедро наращивали ледяной «панцирь» сверх нормы. Покупатель платил полновесным рублём за замёрзшую воду — и попробуй потом докажи, что лед был лишку.
При содействии те же ловкачи завышали процент «усола». Коптильщики шли ещё дальше: по накладным в «отходы» записывались целые куски вполне годовой рыбы, которые на самом деле ехали прямиком на прилавок — нигде не учтёнными, приносящими живые деньги.
Три разных этапа. Три разных схемы. Один и тот же принцип: создать то, чего «не существует», и продать за настоящие деньги.
Молоко из придорожной канавы — история, которую невозможно забыть
Но самая страшная история, которую сохранили записки ветеранов столичного ОБХСС, — это история не о колбасе и не о рыбе.
Это история о молоке. И о детях.
Экспедиторы московского молокозавода № 1 месяцами промышляли на маршрутах доставки молока в детские ясли и сады.
На полпути машина заворачивала в безлюдное место. Ловкими движениями — не повреждая пломб, что требовало почти ювелирной сноровки — аферисты снимали крышки с бидонов, отливали часть молока в припасённую тару и доливали в бидоны воду.
Холодов привёл одну подробность, которую невозможно забыть.
Воду иногда черпали прямо из придорожной канавы — грязными банками из-под бензина.
Молоко, которое везли детям, разбавляли водой из придорожной канавы.
За каждый рейс аферисты выручали два-три бидона чистого, нигде не зафиксированного молока. Сбывали через знакомую продавщицу в ближайшей молочной палатке.
Когда к этой торговке нагрянули с обыском, оперативники насчитали в её квартире десять каракулевых шуб и горку ювелирных украшений. Десять шуб — у простой продавщицы молочного ларька.
Развязка наступила, когда следователи решились на новаторский ход: зафиксировали всю механику преступления на киноплёнку. Это стало одним из первых опытов применения киносъёмки в практике ОБХСС.
На суде аферисты клялись, что оступились лишь единожды.
Плёнка показала разные дни, разные улицы и разную погоду. И поставила в этом деле жирную точку.
Страна за двумя витринами
Когда столичные оперативники в начале шестидесятых взялись составить полный каталог афер в пищевой промышленности, одно только перечисление махинаций, по словам Холодова, «заняло не одну страницу мелкого печатного текста».
А советские газеты тех же лет пестрели бравурными рапортами о трудовых подвигах и досрочном выполнении пятилетки.
Два мира существовали бок о бок: витрина и подсобка. Плакат и котёл. Лозунг и крахмал в фарше.
Правду о том, как выглядело пищевое производство по ту сторону ГОСТа, знали только люди в штатском из неприметного управления на Петровке. Да и те, положа руку на сердце, знали далеко не всё.
Система порождала дефицит. Дефицит порождал соблазн. Соблазн — схему. Схема работала до тех пор, пока не появлялся терпеливый оперативник с повесткой из военкомата или рулоном киноплёнки.
Жульничество в советском пищепроме было не исключением. Оно было симптомом — признаком глубокого разрыва между тем, что провозглашалось, и тем, что происходило на самом деле.
Что эти истории говорят нам сегодня
Прошло больше шестидесяти лет. Советского Союза нет. ОБХСС нет. Но истории, которые сохранились в архивных делах и ветеранских записках, по-прежнему читаются с захватывающим интересом.
Не потому что это курьёзы. А потому что это — человеческая природа в столкновении с системой.
Там, где система создает дефицит и непрозрачность, всегда обращают внимание люди, которые этим воспользуются. Там, где контроль слаб или имитируется, там, где плановые показатели важнее реального качества — жульничество становится не исключая, а нормой.
И там же, на другом чаше весов, всегда стоят люди типа подполковника Фомина: терпеливые, изобретательные, готовые два раза прокатиться в электрике ради, чтобы восстановить справедливость.
Схемы меняются. Суть остается.
Четыре истории из советских архивов. Крахмал в колбасе. Лишние десять градусов в котле. Ледяной панцирь на замороженной рыбе. И вода из придорожной канавы в детских бидонах.
Каждая из этих схем учитывает не только свою наглость, но и тем, как долго они работали. Месяцами. Иногда — годами. В стране, где государство тщательно контролировало все: производство, распределение, торговлю.
Это не просто криминальные анекдоты из советского прошлого. Это зеркало, в котором отражается универсальная истина: любая система, обещающая тотальный порядок, производит не порядок, а виртуозы его имитации.
ГОСТ был написан. Инструкции — розданы. Контролёры — назначены. А между ГОСТом и прилавком существовал целый параллельный мир, невидимый для большинства граждан.
Что особенно важно — изобретательность людей, оказавшихся по обе стороны этого противостояния. Жулики придумывали схемы, которые ставили в тупик бывалых сыщиков. Оперативники придумывали способы их разоблачить — через военкоматские намерения, через фиктивную дружбу в электричке, через первые опыты с киносъёмкой.
Это была война умов. И она шла не в газетах, а в подмосковных электричках, в заводских цехах и в придорожных каналах.
Историк Сергей Холодов прошел годы, изучая архивные дела ОБХСС, и его работа позволила нам сегодня заглянуть туда, куда советские газеты никогда не смотрели. За витрину. В подсобку. К тому же, это было на самом деле.
Что из этой схемы поразило вас больше всего? Напишите в комментариях — и расскажите об этой статье на тему, кому интересна настоящая история советского быта. Иногда самое удачное прячется не в учебниках, а в пыльных архивных папках.