Двадцать пять «недостойных» против целого Вермахта
В 491-м батальоне Вермахта их считали худшими из худших. Винтовки им выдали, а патронов не дали: мало ли что выкинут эти «политические». Командиры сортировали их допросами, держали на лесоповале подальше от передовой и прикидывали, кого первым поставить к стенке. А 8 мая 1945 года выяснилось, что прикидывали не зря. Именно эти двадцать пять человек за несколько часов разоружили собственных офицеров и сорвали расправу, назначенную уже после капитуляции. Их называли «недостойными несения службы». Они были коммунистами, социал-демократами, бывшими заключенными концлагерей. И именно они устроили «первое легальное антифашистское выступление начиная с 1933 года».
Как нацисты создавали себе врагов: 999-е батальоны
Чтобы понять, кем были эти люди, придётся отмотать историю на три года назад. Осенью 1942 года, когда людские резервы рейха начали таять, немецкое командование вспомнило о тех, кого само же когда-то заклеймило «недостойными несения службы». Речь шла о коммунистах и социал-демократах, прошедших тюрьмы и концлагеря.
Приказ от 2 октября 1942 года открыл им дорогу в особые 999-е батальоны. Этот номер звучал издевательски, словно дальше этих людей в списках Вермахта уже никого не значилось. Их обучали в лагере Хойберг на Швабском Альбе, и слава об этом месте ходила самая мрачная. «Я, например, слышал об армейском учебном лагере для штрафных батальонов, находящемся в окрестностях Боденского озера, в Хойберге, где обучаются политические заключённые со всего рейха… Там плохо, говорят, там даже было несколько казней», — предупреждало товарищей подпольное письмо, ходившее в 1942 году по рукам гамбургских коммунистов. В отличие от советских штрафбатов, где можно было искупить вину кровью, выход из проклятого Strafbataillon 999 был только один — в братскую могилу.
Шахтер из рейхстага, ставший штрафником
Был среди таких «недостойных» и Вилли Агац, шахтёр из Эссена. В 1930 году, двадцати шести лет от роду, он прошёл в рейхстаг по спискам компартии, а позже возглавил профсоюз немецких горняков. Нацисты взяли его в 1934-м, протащили через берлинские застенки и приговорили к трём годам каторги. В 1937 году его отправили в концлагерь Заксенхаузен. Освободили его только в 1939 году, да и то под надзор полиции. А в январе 1943 года бывшего депутата призвали в Вермахт и сунули туда же — в 999-е. Согласитесь, биография для рядового германской армии своеобразная.
Весной 1945 года таких людей повезли в Курляндию. Котёл, где с осени 1944-го сидели отрезанные 16-я и 18-я немецкие армии, был затеей с военной точки зрения безнадёжной, но верхушка рейха берегла этот клочок латвийской земли как козырь для торга с западными союзниками. Сотни тысяч солдат стали заложниками больших политических игр. Пополнение в котёл везли морем, и дорога туда бывала страшнее фронта. «Корабль тонул, одна половина его возвышалась над водой, другая уже была под ней… На выдающейся над водой корме я видел людей, которые кричали и метались из стороны в сторону», — рассказывал выбравшийся из ледяной воды штрафник Генрих Ф., отсидевший до призыва в форте Торгау.
Сортировка у карьера: последний приговор
В котле новичков встретили без оркестра. Командование 491-го батальона устроило «политическим» форменное сито. Офицер вызывал людей на допросы, партию за партией отправлял на передовую (двое, к слову, тут же перебежали к Красной Армии). В конце концов осталась группа в двадцать восемь человек. «Когда мы осмотрелись, то обнаружили, что все были коммунистами или социал-демократами, которые прошли через концентрационные лагеря. Среди нас даже оказался бывший депутат рейхстага Вилли Агац», — вспоминал Пауль Беринг, политзаключённый со стажем. Двадцать восемь никуда не посылали, им выдали винтовки без единого патрона и погнали валить лес у передовой. «Мы чувствовали это, но так и не могли понять, что было уготовано для нас», — признавался Беринг. А уготовано было расстрел.
8 мая 1945 года, в день, когда в Карлсхорсте уже лежал на столе акт о безоговорочной капитуляции Германии, в 491-м батальоне отобрали троих, в том числе Агаца и его товарища Вальтера Зарова. Их повели к карьеру. Покончить с приговорёнными должен был простой унтер-офицер, без трибунала и даже без какой-либо бумаги.
Отсрочка и восстание: как лейтенант Юблер спас им жизнь
Больше всего в этой истории поражает командир 5-й роты лейтенант Юблер. Этот офицер Вермахта принялся тянуть время, на свой страх и риск оттягивая развязку час за часом. Своё поведение он объяснил уже в советском плену, заявив на допросе, что «считал запланированный расстрел преступлением, в котором он не хотел принимать участия».
А в расположении роты тем временем творилось небывалое. По дороге к фронту шли офицеры Вермахта без оружия, зато в стальных касках и с белыми повязками — и шли они сдаваться. Ротное начальство кинулось прощаться с теми, кого ещё вчера держало за расходный материал. «Прощайте… товарищи», — ротный протянул штрафникам руку и отвёл глаза. Беринг и его соседи по строю молча переглянулись. «Товарищи, стало быть, — хмыкнул кто-то сзади. — Двенадцать лет ждали этого слова». «Это слово мы услышали впервые с тех времён, как нас, “недостойных несения службы”, призвали в Вермахт», — писал Беринг и добавлял без всякой дипломатии: «Было видно, что крысы собирались бежать с корабля». Двадцать пять коммунистов действовали так, словно всю жизнь готовились именно к этому дню. Группа вооружилась и двинулась по дорогам, отбирая у встречных офицеров пистолеты и автоматы. Их следующий целью стал штаб роты, где они потребовали ответа, куда увели их товарищей. «Где Агац и Заров?» — винтовка смотрела штабному унтеру в грудь. Тот сглотнул и махнул рукой в сторону дороги. «У карьера… Живы. Приговор отложили». Штабной унтер не соврал. Обоих приговорённых нашли живыми. Кто-то из офицеров под занавес сообразил, что «в сложившейся обстановке было бы целесообразнее отложить казнь».
«Интернационал» над Курляндией: финал истории
Ближе к вечеру в этих местах показались передовые красноармейские дозоры. Штрафники созвали окрестных солдат к замолчавшим окопам, и бывший рейхстаговец, тряхнув стариной, произнёс перед ними митинговую речь про окончание войны и про то, что жизнь теперь пойдёт по-другому.
И тут случилась сцена, которую не выдумал бы ни один сценарист. К митингующим подъезжает советский разъезд, десяток конных. Всадники не спешиваются, только молча пересчитывают людей. Штрафники грянули «ура», потом запели «Интернационал». «Русские всадники стали подпевать нам. Затем они отсалютовали и направились обратно. Они даже оставили нам оружие», — вспоминал Беринг.
Назавтра Курляндский котёл сложил оружие. В плен потянулась 181 тысяча солдат, восемь тысяч офицеров и сорок два генерала во главе с командующим Хильпертом. А двадцать пять штрафников «построились в порядок и с пролетарскими песнями направились в советский плен». Вот она, ирония судьбы: едва ли не единственные люди во всём котле, для которых этот день был праздником.
И последний штрих. Вилли Агац, которого утром 8 мая 1945 года собирались вывести в расход у карьера, через четыре года сидел в бундестаге ФРГ, куда его избрали от компартии. Унтер-офицеру, готовившемуся стать его палачом, такая карьера подопечного, я полагаю, не привиделась бы и в страшном сне.
Эпилог: Судьбы тех, кто восстал
История этих двадцати пяти человек — напоминание о том, что даже в самом сердце тоталитарной системы, среди ненависти и насилия, находились те, кто сохранил веру в справедливость. Они были «отбросами» нацистского режима, но именно они доказали, что человеческое достоинство может быть сильнее оружия.
Их судьба сложилась по-разному. Агац стал депутатом Бундестага. Беринг и другие попали в советский плен, где их ждали новые испытания. Но сам факт их бунта 8 мая 1945 года — это история о том, как правда побеждает страх.
Как вы думаете, что заставило лейтенанта Юблера рискнуть и оттянуть время? Было ли это трусостью перед лицом неизбежного или актом совести? Пишите своё мнение в комментариях!