Дорога была пуста, как выпитая бутылка. Пыль серая, глубокая, точно речной песок, скрывала следы телег и босых ног. Кузьма шел по ней босиком, потому что сапоги, выданные в лагере, сгорели на ногах еще верст двадцать назад. Он берег их, нес в руке, словно младенца, но подошва отстала, и он зашвырнул их в крапиву у безымянного ручья. Теперь стопы его, жесткие и белые от пыли, привычно мерили родную землю.

Он не думал, что вернется. Там, за колючей проволокой, где небо всегда было серым, а слово «дом» звучало ругательством, он вообще старался не думать. Мысль размягчает кости, делает человека уязвимым, — учил его старый вор в законе по кличке Князь, деливший с ним нары в первый год. Кузьма запомнил. Он научился сворачивать мысли в крошечный узелок и прятать под язык, чтобы не выплюнуть случайно на допросе.

Деревня Журавли встретила его молчанием. Избы, крытые почерневшей дранкой, глядели подслеповатыми окнами. Колодезный журавль замер в поклоне, указывая клювом в иссохшее небо. Стоял июль 1947 года — странное, голодное время, когда война уже кончилась, а мир всё не наступал.

Первой его увидела бабка Степанида, гнувшая спину у покосившегося плетня. Она распрямилась, прикрыла глаза ладонью от солнца, и вдруг осела наземь, словно из неё вынули позвоночник. Перекрестилась мелко и быстро, будто отгоняла муху.

— Живой, — прошелестела она, и в голосе ее не было ни радости, ни удивления — только глухое, вязкое сожаление. — А мы тебя уж и отпели, Кузьма Никитич.

— Зря старались, — отозвался он, проходя мимо. Голос был хриплый, прокуренный, чужой. Он сам удивился этому голосу, словно в горле у него поселилась чужая птица. — Бог шельму метит, баб Стеша. А шельма живуча.

Он прошел через всю деревню, чувствуя, как со дворов, из-за занавесок, сквозь щели в заборах его сверлят десятки глаз. Никто не вышел поздороваться. Ни одна дверь не скрипнула. Только собаки брехали лениво, не поднимаясь с лежек — видно, и их морила жара и бескормица.

Дом его стоял на отшибе, у Черного лога. Вернее, то, что от него осталось. Крыша провалилась, венцы по самую оконную перевязь вросли в землю, будто изба пыталась спрятаться, закопаться поглубже от стыда. Кузьма постоял у калитки, где на ржавом гвозде все еще болтался обрывок ремня — на нем когда-то висела его плотницкая сумка. Протянул руку, коснулся сухой, как кость, древесины, и вдруг резко повернулся и зашагал к логу, не оглядываясь.

Он знал: здесь ему не жить. Знал, что как только стемнеет, придут мужики. Но пока солнце стояло высоко, а в груди теплилась злость, он начал строить землянку.

В земле ему было привычнее. Там, в лагере, он вырыл тоннель под баню, за что получил карцер и полгода к «строгому режиму». Земля пахла гнилью и корнями, но держала тепло, как ладонь.

Вечером к логу прибежал пацаненок лет семи, босоногий, с выгоревшими до добела волосами. Он долго стоял наверху, у края овражка, и глядел, как Кузьма втыкает в крышу дерн.

— Дядь, ты кто? — наконец крикнул он звонко. — Ты леший или мертвяк? Бабушка говорит, таких на порог не пускают.

Кузьма вытер пот со лба и поднял голову. Что-то в очертании мальчишечьего лица заставило его замереть — что-то слишком знакомое в прищуре светлых глаз, в том, как дергается кончик носа.

— Как звать-то? — спросил он, уже зная ответ.

— Петька.

— А мать кто?

— Мамка — Варвара, — гордо ответил пацаненок. — А отчим — председатель Егор Савельич. Самый главный в деревне. У него наган есть!

Кузьма кивнул и снова взялся за дерн. Кусок спрессованной травы крошился в пальцах, оставляя грязные разводы на руках.

— Ступай, Петька, — тихо сказал он. — Наговорились.

Землянка

Пацан не ушёл сразу.

Постоял ещё немного наверху, поболтал ногой в воздухе, посмотрел, как Кузьма укладывает дёрн. Потом всё-таки убежал — по тропинке, громко шлёпая босыми ногами по сухой земле.

Кузьма проводил его взглядом. Потом опустил голову и продолжал работать.

Руки делали своё — привычно, без участия головы. Это он тоже умел — отключаться. Там, за проволокой, этому учишься быстро. Тело работает, а голова молчит, и так проходит день, и ещё один, и ещё.

Только сейчас голова не молчала.

Петька.

Светлые глаза. Кончик носа, который дёргается когда говорит. Это была привычка Варвары — не его. Значит, не его мальчик. Или его — а она просто передала.

Кузьма с силой вдавил дёрн в крышу.

Не его дело считать.

Мужики пришли, как он и думал, с темнотой.

Трое. Он услышал шаги раньше, чем увидел — лагерный слух, не пропадает. Вышел из землянки, встал.

Тимоха Рябов — бывший сосед, с которым они когда-то ставили изгородь. Ещё двое — помоложе, Кузьма не сразу вспомнил имена. Все трое стояли в двух шагах, молча, без факелов. Луна давала достаточно света.

— Кузьма, — сказал Тимоха.

— Тимофей.

— Ты это. — Рябов кашлянул. — Ты бы уходил.

— Куда.

— Ну… куда хочешь. Здесь тебе не место теперь.

— Почему.

Тимоха переступил с ноги на ногу.

— Сам понимаешь.

— Не понимаю. Говори прямо.

— Варвара — жена Егора Савельича. Дети у них. Жизнь устроена. Ты вернёшься — всё перевернёшь. — Он помолчал. — Тебе это надо?

— Мне — нет, — сказал Кузьма. — А ты за кого переживаешь?

Тимоха молчал.

— За Егора Савельича, — сказал Кузьма. — Ясно.

— Кузьма—

— Иди, Тимоха. — Он повернулся к землянке. — Ночь уже. Иди домой.

Они постояли ещё. Потом ушли — так же молча, как пришли.

Кузьма лёг на земляной пол, подложил под голову узелок с тем, что выдали при выходе. Смотрел в темноту.

Тихо было. Сверчок где-то. Далеко — собака.

Он не спал долго.

Варвара

Она пришла сама. На третий день, рано утром, когда туман ещё стоял над логом.

Кузьма разводил огонь, когда услышал шаги. Поднял голову.

Варвара была другая — он это увидел сразу и в одну секунду. Не изменилась — постарела. Это разные вещи. Лицо то же, и волосы те же, только тронутые сединой у висков, и руки — он знал эти руки — но вот как держит себя, как стоит — это было другое. Твёрже. Закрытее.

Она остановилась в трёх шагах.

— Кузьма.

— Варя.

Она смотрела на него — без слёз, без виноватости. Прямо.

— Я думала, ты не вернёшься, — сказала она.

— Я тоже думал.

— Это не объяснение.

— Я и не объясняю.

Помолчали. Огонь занялся — сухая ветка взялась сразу, пошёл дымок.

— Петька твой? — спросил он.

Она не отвела взгляд.

— Нет.

— Точно?

— Точно. — Пауза. — Мы с Егором уже три года как вместе. Считай.

Он посчитал. Кивнул.

— Ладно, — сказал он.

— Кузьма. — Она сделала шаг ближе. — Ты зачем вернулся сюда? В Журавли. Ты мог куда угодно.

— Мог.

— Так зачем?

Он смотрел на огонь.

— Не знаю, — сказал он. — Ноги принесли.

— Ноги. — В голосе у неё что-то дрогнуло — не насмешка, что-то другое. — Ты семь лет там был. Семь лет. И ноги принесли.

— Варя.

— Что.

— Ты знала, кто донос написал?

Долгая пауза.

Она не отвела взгляд — это он запомнил. Не отвела.

— Узнала потом, — сказала она тихо.

— Когда потом.

— Года через два. Он сам сказал. Выпил и сказал.

— И что ты сделала.

Она молчала.

— Ничего, — сказала наконец. — Что я могла сделать.

Кузьма кивнул. Встал, поправил палкой дрова в костре.

— Уходи, Варя, — сказал он. — Тебе видеть меня не надо.

— Почему ты мне говоришь, что делать.

— Не говорю. Прошу.

Она стояла ещё немного. Потом ушла — вверх по тропинке, не оглядываясь. Туман был ещё густой, и она растворилась в нём быстро.

Кузьма сидел у огня.

Костёр трещал.

Председатель

Егор Савельич пришёл днём. Один — без нагана, без мужиков, пешком.

Кузьма его помнил другим — помоложе, поджарее. Теперь председатель был с брюхом, с красными прожилками на щеках, с тем особым видом человека, который давно привык, что ему уступают дорогу.

Остановился у землянки. Огляделся — оценивающе, как смотрят на чужое хозяйство.

— Обустраиваешься, — сказал он.

— Живу пока.

— Ну-ну. — Егор Савельич вытер лоб платком. — Жарко. — Помолчал. — Поговорить надо.

— Говори.

— Тут такое дело. — Он убрал платок в карман, посмотрел на Кузьму. — Я тебя не звал обратно. Ты сам пришёл. Деревня маленькая, всем неловко. Ты понимаешь.

— Понимаю.

— Тогда чего ждёшь?

Кузьма смотрел на него.

— Ничего, — сказал он. — Отдыхаю.

— Кузьма. — Голос у председателя стал другим — тише, серьёзнее. — Я тебе прямо скажу. Ты человек неглупый, я всегда знал. Варвара — моя жена. Дети наши. Жизнь — наша. Ты здесь лишний. Это не угроза, это факт.

— Факт, — согласился Кузьма.

— Ну вот.

— Только один вопрос, Егор Савельич.

Председатель смотрел на него.

— Зачем писал?

Тишина была такая, что слышно стало, как где-то в логу возится птица.

— Чего писал? — сказал Егор Савельич.

— Донос. — Кузьма говорил спокойно. — Зачем. Я тебе что сделал.

Председатель молчал. Долго — слишком долго для человека, которому нечего скрывать.

— Время такое было, — сказал он наконец.

— Время, — повторил Кузьма. — Ясно.

— Ты не смотри так.

— Как?

— Вот так. — Егор Савельич отвёл взгляд первым. — Я тогда… обстоятельства были. Варвара, хозяйство. Ты уехал бы всё равно — тебя бы взяли по другому делу, ты же сам влез куда не надо.

— Не влезал я никуда.

— Ну, может. — Председатель махнул рукой. — Прошлое не воротишь.

— Не воротишь, — сказал Кузьма.

— Ну вот и договорились.

— Мы ни о чём не договорились.

Егор Савельич снова посмотрел на него.

— Кузьма. Ты чего хочешь? Прямо скажи.

— Ничего, — сказал Кузьма. — Уже ничего.

Председатель стоял, мял в руках кепку. Потом надел.

— Уезжай, — сказал он. — По-хорошему прошу. Я помогу — справку дам, с работой помогу в районе. Чтобы нормально всё.

— Справку, — сказал Кузьма.

— Ну.

Кузьма смотрел на него долго.

— Иди, Егор Савельич, — сказал он. — Дел, поди, много.

Председатель ушёл. Кузьма смотрел ему вслед — как идёт по тропинке, тяжело, с одышкой. Широкая спина, потное пятно между лопаток.

Он сел на землю у входа в землянку.

Сорвал травинку, стал жевать — горькая, летняя.

Степанида

Бабка Степанида пришла на четвёртый день.

Притащилась сама, с палкой, с узелком. Поставила узелок на землю у его костра, сопела, отдыхала после спуска в лог.

— Что в узелке? — спросил Кузьма.

— Картошка варёная и сало. Не объедки — не думай. Своё.

— Зачем ты.

— Затем, — сказала она. — Сядь.

Он сел. Она опустилась рядом, кряхтя, опёрлась на палку.

— Я тебе скажу кое-что, — сказала она. — Другие не скажут — боятся. Или совестно. А мне терять нечего, мне восьмой десяток.

— Говори.

— Варвара твоя, — начала Степанида, — она ждала тебя. Первые три года ждала. Письма писала — куда, не знаю, по каким адресам, только ни одно не дошло, видать. — Она помолчала. — А потом — голод, сорок шестой год, помнишь, какой был?

— Помню.

— Петька её маленький был, три года. Есть нечего. А Егор Савельич предложил. — Старуха говорила ровно, без осуждения. — Она и согласилась. Не из любви.

— Я понимаю.

— Не перебивай старуху. — Степанида стукнула палкой по земле. — Я не оправдываю. Я говорю, как было. Потому что ты должен знать правду, а не то, что сам себе придумаешь.

Кузьма молчал.

— Петька — чей? — спросил он.

— Не знаю, — сказала Степанида. — Честно не знаю. Варвара не говорила никому. — Пауза. — Но он похож на тебя. Глазами.

Кузьма смотрел в огонь.

— Уезжай отсюда, — сказала старуха. — Не потому что Егор просит. А потому что здесь тебе нечего делать. Что было — прошло. Новая жизнь — не здесь.

— Где тогда.

— Не знаю где. Но не здесь.

Она кряхтя поднялась, взяла палку.

— Картошку ешь, — сказала она. — Не раскисай. Ты живой — это уже не мало.

Ушла.

Кузьма взял узелок, развязал. Картошка была ещё тёплая, посоленная.

Он ел и смотрел на огонь.

Петька

Мальчик пришёл ещё раз — один, тайно, это было видно по тому, как оглядывался на тропинке.

Спустился в лог, встал. Смотрел на землянку.

— Ты строитель? — спросил он.

— Плотник, — сказал Кузьма. — Был.

— А почему в яме живёшь, а не в доме?

— Так вышло.

— Мамка не велит сюда ходить, — сообщил Петька. — Я всё равно пришёл.

— Вижу.

— Ты на меня не сердишься?

— Нет.

Петька подошёл ближе, присел на корточки у потухшего костра, потрогал золу.

— Ты знаешь моего папку? — спросил он. — Ну, первого. Не Егора Савельича.

Кузьма смотрел на него.

— Откуда ты про первого знаешь?

— Бабка Степанида говорила соседке. Я слышал. — Он поднял глаза. — Знаешь или нет?

— Знаю, — сказал Кузьма.

— Кто он?

Долгая пауза.

— Плотник один, — сказал Кузьма. — Уехал далеко.

— Он вернётся?

Кузьма смотрел на мальчика. На прищуренные светлые глаза, на нос, который дёргается — это от него, это его, не Варварина.

— Не знаю, — сказал он.

Петька помолчал. Встал, отряхнул колени.

— Ладно, — сказал он деловито. — Мне домой надо. Егор Савельич ругается, когда поздно прихожу.

— Иди.

Мальчик пошёл вверх по тропинке. Уже наверху обернулся.

— Я завтра приду ещё, — сказал он. — Если ты будешь.

— Буду, — сказал Кузьма.

Петька кивнул и убежал.

Утро

На шестой день Кузьма разобрал землянку.

Не потому что кто-то сказал, не потому что пришли мужики. Просто встал утром, постоял, посмотрел на лог, на тропинку, на деревню выше по склону.

Собрал узелок — там было немного, с самого начала немного.

Поднялся из лога.

Деревня только просыпалась. Дымок из труб, корова замычала где-то. Дорога лежала прямо — серая, пыльная, та же самая, по которой он пришёл.

Он прошёл через деревню.

Бабка Степанида сидела на завалинке — как в первый день, только уже без удивления. Смотрела на него спокойно.

— Уходишь.

— Ухожу.

— Куда?

— В район. Там лесозавод, говорят, набирают.

— Плотников всегда берут, — сказала она. — Руки есть — не пропадёшь.

Он кивнул.

— Баб Стеша.

— Что.

— Если Петька будет спрашивать. Про плотника того. — Он помолчал. — Скажи, что уехал работать. Что нормально у него всё.

Степанида смотрела на него долго.

— Скажу, — сказала она.

Он пошёл.

Деревня смотрела ему вслед — из-за занавесок, из-за заборов, как тогда, когда он пришёл. Только теперь было другое в этом смотрении — что-то притихшее.

У поворота на большак он остановился.

Оглянулся один раз.

Деревня стояла — покосившиеся избы, колодезный журавль, черёмуха у крайнего двора. Где-то там за огородами — лог, и в нём разобранная землянка, и ровное место, где шесть дней горел костёр.

Он повернулся и пошёл по дороге.

Пыль была та же — глубокая, серая, речная.