Деревня Медвежий Угол даже на картах-километровках значилась бледной, едва заметной точкой, которую картографы, кажется, ставили, стыдливо отводя глаза. Дорога сюда заканчивалась весной — раскисала в непролазную глиняную кашу, а зимой начиналась — да и то, только для тех, кто умел читать следы на снегу и не боялся волков. Автолавка, это божество советской глубинки, сюда не заглядывала принципиально. Водитель Петрович говорил, что у него «амортизаторы не казенные, чтобы душу вытрясать на ухабах». Поэтому жили тут по принципу «Бог подаст», и Бог, надо сказать, подавал, но очень скромно.

В этот стылый октябрьский день, когда небо висело над крышами серым мокрым войлоком, в деревню вошла беда. Она не шумела. Она просто возникла из тумана, как призрак старого лагерного вертухая. Человек, появившийся у покосившегося мостка, был длинный, жилистый и опасный, как оголенный провод. Звали его Вадим. Фамилия была неважна, важна была статья — разбой и кражи из сберегательных касс. Третья ходка, побег, неделя скитаний по лесам, голод, злоба и старый, еще дедовский, но ухоженный обрез, примотанный изолентой к ребрам.

Он выбрал крайнюю избу, самую крепкую на вид, с голубыми ставнями и заваленным дровяником. Вошел без стука. Внутри пахло кислой капустой, йодом и сухими травами. За столом, лицом к двери, сидела женщина лет сорока, крупная, с тяжелым узлом каштановых волос на затылке, и перебирала почту — тощие пачки газет «Сельская жизнь» и помятые конверты. Перед ней стояла кружка с чаем и граненый стакан с мутноватой жидкостью.

— Сидеть тихо, мать, — голос у Вадима сел от холода, и фраза вышла каркающей. Он вытянул из-под телогрейки обрез. — Я у тебя тут погощу. Поняла?

Клава, почтальонша, а по совместительству фельдшер, бухгалтер и главный дипломат деревни, даже не вздрогнула. Она медленно подняла глаза, оценила грязную одежду, синие пальцы, сжимающие оружие, и воспаленные, красные, как у кролика, глаза гостя. Она заметила приличный флюс, раздувший левую щеку незнакомца, и характерную дрожь — не от страха, а от голода и начинающейся лихорадки.

— Сапоги-то сними, — спокойно сказала она и кивнула на половик, связанный из старого трикотажа. — Наследишь. И ружьишко свое убери, пока пальцы не отсохли. Я Клавдия Степановна.

Вадим опешил. По сценарию, который он гнал в голове по лесу, жертва должна была визжать, падать в обморок или молить о пощаде. А тут — «сапоги сними».

— Ты глухая, что ли? — рявкнул он, но обрез предательски качнулся в ослабевшей руке. — Я тебя в заложники беру! Залож-ни-ки, понимаешь? Ты теперь мой щит от ментов!

— И что, прямо в сапогах в заложники идти? — Клава усмехнулась уголком губ. — Не по-людски. Садись жри, горе луковое.

Так началась эта странная осада.

Глава 2. Торг здесь не уместен

Весть о том, что «Клавку грабют», облетела деревню со скоростью лесного пожара. Передавали ее не телефоном и не телеграммой, а бабкой Пелагеей, которая, поскользнувшись у колодца, увидела в окне Клавиной избы чужой силуэт. Через пятнадцать минут у дома председателя колхоза «Путь к коммунизму» уже мялся народ.

Председатель, Игнат Поликарпович, был найден там, где и всегда — в правлении, за столом, заваленным пустыми бутылками из-под бормотухи и планами по надоям, которые даже врать было лень. Он был пьян в стельку, в ту самую «стельку», когда тело еще в кресле, а душа уже где-то в районе довоенных времен, когда трактора заводились, а девки любили.

— Игнат! — в избу ввалился бригадир Семен. — Там у Клавки бандит! С обрезом! Требует вертолёт и мешок денег. Всю деревню на уши поставил!

Председатель с трудом сфокусировал взгляд, икнул перегаром и с достоинством откинулся на спинку стула.

— Вертолёт? — переспросил он заплетающимся языком. — Ага, щас. Прям из кармана достану. У нас, Сема, посевная была только на бумаге. Трактор сломан с Покрова, а денег в колхозе не видели с тех пор, как Хрущев кукурузу сажал. Пусть что попроще просит. Может, ему свинью? Свинью дадим. Ты иди, скажи ему — вертолета нет. Но мы подумаем. Главное, чтоб Клавку не обидел. Она у нас одна почту носит. И мне вчера клизму ставила, золотые руки.

Делегация во главе с Семеном двинулась к избе Клавы. Шли, держась друг за друга, будто на минное поле. Впереди несли флаг переговоров — крынку с самогоном и шмат сала, завернутый в районную газету с портретом Брежнева.

— Эй, хозяин! — крикнул Семен, стоя поодаль. — Выходи на разговор!

Вадим появился на крыльце мгновенно, держа Клаву перед собой. Обрез смотрел людям в лица.

— Вертолет! И деньги! Миллион! Или я ее… — он запнулся, потому что Клава, словно невзначай, наступила ему на больную мозоль.

Мозоль

Вадим взвыл.

Не страшно — жалобно, по-бабьи, и обрез дёрнулся вверх, в небо, куда никому не мешал.

Делегация отшатнулась.

— Ты чего! — прошипел Вадим, прыгая на одной ноге.

— Не пыхти, — сказала Клава. — Стой спокойно, а то и вторую отдавлю.

Она стояла перед ним совершенно невозмутимо. Семен, смотревший на эту картину с безопасного расстояния, с крынкой в одной руке и Брежневым в другой, открыл рот и не закрывал примерно минуту.

— Клавдия Степановна! — крикнул он наконец. — Вы живы?

— Вида не видно, что живая? — отозвалась Клава. — Семён, ты самогон-то поставь. Человеку выпить надо, у него флюс и температура, ему лечиться надо, а не митинговать.

Вадим обнаружил, что стоит на крыльце один, без заложницы — Клава уже спустилась со ступеньки и шла к Семёну за крынкой.

— Стой! — сказал он. — Ты куда?

— За самогоном. — Она обернулась. — Или сам возьмёшь?

Он смотрел на неё.

— Ты ненормальная, — сказал он.

— Нормальная, — сказала Клава. — Просто у меня работы много, и время терять некогда.

Делегация

Семён отдал крынку с видом человека, выполнившего дипломатическую миссию.

— Это от всей деревни, — сказал он Вадиму. — Добровольно.

Вадим смотрел с крыльца на делегацию. Делегация смотрела на него. Впереди стоял Семён. За ним — дед Прокопий с клюкой, пришедший просто из любопытства. Бабка Пелагея, которая всё это и начала, стояла сбоку и рассматривала Вадима с профессиональным интересом человека, повидавшего всякое.

— Чего пришли? — спросил Вадим.

— Поглядеть, — честно сказал Прокопий.

— Переговоры вести, — сказал Семён, которому было важно сохранить официальный статус.

— Вертолёта нет, — добавил Прокопий. — Семён уже говорил, или нет?

— Нет, — сказал Семён.

— Нет вертолёта, — повторил Прокопий Вадиму. — Сами без него сидим. Последний раз видели в шестьдесят восьмом, когда Митьку Рогова из леса вытаскивали с переломом. Да и тот районный был, не наш.

Вадим сжал обрез.

— А деньги?

Делегация переглянулась.

— Ну ты и загнул, — сказал Семён. — Какие деньги. У нас зарплату последний раз давали в августе, и то мукой.

— Миллион, — сказал Вадим. — Я сказал — миллион.

— Слушай, — сказал Прокопий, опираясь на клюку, — ты вообще откуда будешь?

— Не твоё дело.

— Из города небось?

— Не твоё, говорю.

— Городской, — поставил диагноз Прокопий. — Оно и видно. Миллион. У нас тут миллиона нет, сынок, у нас тут и ста рублей наличными не наберётся. Может, тебе свинью?

— Игнат Поликарпыч так и сказал, — встрял Семён. — Свинью дать можем. Или картошки мешок. Картошки у нас уродилась.

Вадим стоял на крыльце с обрезом, смотрел на этих людей и чувствовал, как ситуация ускользает в каком-то не том направлении.

— Я вас всех в заложники возьму, — сказал он.

— Нас? — Прокопий огляделся на делегацию. — Нас восемь человек тут. И ещё Клавка. Вы нас всех в избе удержите, что ли?

— Удержу.

— Изба маленькая, — сообщила бабка Пелагея. — Я туда и трезвая не влезу.

Клава лечит

Клава к тому времени уже вернулась в избу — Вадим обнаружил это, когда вошёл обратно, оставив делегацию на улице переговариваться.

Она стояла у печи и что-то мешала в кастрюльке.

— Садись, — сказала она, не оборачиваясь.

— Я тебя в заложники взял, — напомнил Вадим.

— Помню. Садись.

Он сел — не потому что хотел, а потому что ноги гудели от недельного хождения по лесу, и стул оказался именно там, куда подкашивались колени.

Клава поставила перед ним миску. В миске было что-то мясное, горячее, с картошкой.

— Ешь.

— Это что?

— Суп. Ешь, говорю.

Вадим смотрел на суп. Желудок дал о себе знать громко, без стеснения.

— Ты мне в него чего не насыпала? — спросил он.

— Насыпала, — сказала Клава. — Соль и лавровый лист. Ешь.

Он ел. Клава тем временем открыла шкафчик с медикаментами — большой, деревянный, с красным крестом, явно самодельный, — и начала в нём копаться.

— Рот открой, — сказала она.

— Зачем?

— Щёку посмотрю. Флюс у тебя второй день, видно. Если не вскрыть — к утру тебе не до вертолёта будет.

— Ты зубной врач, что ли?

— Я всякий врач, — сказала Клава. — Тут до района сорок километров по бездорожью. Или я лечу, или никто.

Вадим открыл рот.

Клава посмотрела профессионально. Нашла что-то нужное в шкафчике. Взяла инструмент — Вадим скосил глаза и решил не смотреть.

— Больно будет? — спросил он с закрытым ртом.

— Терпи, — сказала Клава.

Делегация за окном переминалась.

Семён заглянул в стекло, увидел, что Клава что-то делает с лицом захватчика, и решил, что лучше не мешать.

— Она его лечит, что ли? — шёпотом спросила бабка Пелагея.

— Похоже, — сказал Семён.

— Это хорошо или плохо?

— Клавдия Степановна всегда знает, что делает, — сказал Прокопий. — Пойдём пока, что тут стоять на холоде.

— А как же переговоры?

— Какие переговоры. Она его сама уговорит. Она председателя каждый год уговаривает план сдавать, а там вообще ни одного шанса не было.

Делегация потянулась по домам, оставив Семёна дежурить — на случай чего.

Участковый

Участковый Валерий Кузьмич приехал через три часа.

На велосипеде.

Не потому что не было машины — машина была, старая «канарейка», но она стояла в гараже с лета, когда Кузьмич на ней нечаянно снёс столб и с тех пор не рисковал. Велосипед был надёжнее.

Он прислонил его к забору, поправил фуражку, которую перекосило от езды, и постучал в дверь.

— Открыто, — сказала Клава.

Кузьмич вошёл.

За столом, напротив друг друга, сидели Клава и Вадим. Перед Вадимом стояла кружка с чаем, щека у него была перевязана чистой тряпицей. Обрез лежал на лавке у стены — далеко от обоих.

Кузьмич окинул взглядом картину.

— Клавдия Степановна, — сказал он. — Поступило сообщение о вооружённом захвате заложника.

— Заложницы, — поправила Клава.

— Заложницы. — Кузьмич посмотрел на Вадима. — Это вы захватили?

— Я, — сказал Вадим.

— Документы есть?

— Нет документов.

— Понятно. — Кузьмич нашёл в кармане блокнот, послюнявил карандаш. — Имя, фамилия.

— Вадим, — сказал Вадим.

— Фамилия.

— Зачем тебе фамилия, — сказал Вадим устало.

— Протокол составлять, — объяснил Кузьмич. — Положено.

Вадим посмотрел на Клаву.

— Он серьёзно?

— Серьёзно, — сказала Клава. — Кузьмич у нас порядок любит.

Вадим назвал фамилию. Кузьмич записал, сверился с чем-то в блокноте.

— Ага, — сказал он. — Вы в розыске. Побег из мест лишения свободы, статья такая-то. Я правильно понимаю?

— Правильно.

— И что вы хотели? — Кузьмич продолжал писать.

— Вертолёт и миллион.

Карандаш остановился.

— Вертолёта нет, — сказал Кузьмич. — Я уже Семёну сказал, Семён не сказал?

— Сказал.

— Ну вот. — Кузьмич записал что-то. — И денег нет. У нас тут с деньгами сложно. — Он поднял голову. — А чего вы вообще хотите? По-человечески.

Вадим молчал.

— В лесу был, сколько дней?

— Семь, — сказал Вадим.

— Семь дней. — Кузьмич покачал головой. — Это плохо. Осень же, сыро. Чем питались?

— Грибами.

— Поздние грибы — это рискованно, — сказал Кузьмич. — Среди них попадаются нехорошие. Вы как себя чувствуете?

— Нормально.

— Клавдия Степановна его осмотрела?

— Осмотрела, — сказала Клава. — Флюс вскрыла, температуру сбили, накормила.

— Вот и хорошо. — Кузьмич закрыл блокнот. — Значит, так. Сейчас я позвоню в район. Расскажу, что вы здесь. Они приедут — часа через три, дорога у нас сами знаете. Клавдия Степановна, он у вас побудет?

— Побудет, — сказала Клава.

— Обрез я заберу.

— Возьми, — сказал Вадим. Даже не посмотрел в сторону лавки.

Кузьмич взял обрез, завернул в газету — ту самую, с Брежневым. Сунул под мышку.

— Ступенька у вас сломана, — сказал он Клаве у выхода. — Я видел, когда заходил.

— Вот пусть и починит, — сказала Клава.

Кузьмич посмотрел на Вадима.

— Вы по плотницкому делу умеете?

Вадим смотрел на него.

— Умею, — сказал он после паузы.

— Ну и хорошо, — сказал Кузьмич. — Три часа у вас есть, как раз управитесь. Инструмент у Клавдии Степановны есть?

— В сенях, — сказала Клава.

Кузьмич вышел.

Ступенька

Вадим чинил ступеньку.

Это было неловко — и физически, и как-то в целом. Он сидел на корточках у крыльца, в ватнике, с молотком в руках, и вбивал гвоздь в доску, которую ему подала Клава из сеней.

Клава стояла рядом и наблюдала.

— Криво, — сказала она.

— Держит.

— Криво и держит — это разные вещи.

Вадим вытащил гвоздь, перебил. Ступенька встала ровно.

— Вот, — сказала Клава.

Он выпрямился. За огородами было серое октябрьское небо, мокрый ельник, тишина.

— Ты зачем меня лечила? — спросил он.

— Потому что у тебя флюс.

— Я тебя в заложники взял.

— И что.

— Ты должна была испугаться.

— Должна, — согласилась Клава. — Но у меня дел много, некогда.

Вадим смотрел на ельник.

— Меня посадят.

— Посадят, — сказала Клава. — Ты же сам понимал, когда сюда шёл.

— Понимал.

Пауза.

— Что бы ты со своим миллионом делал? — спросила Клава.

Вадим удивился — не вопросу, а тому, что вопрос застал его врасплох. Он не думал об этом. Миллион был целью, а что после цели — не думал.

— Не знаю, — сказал он.

— Вот и я не знаю, — сказала Клава. — Иди в дом, холодно.

Приехали из района

Машина из района пришла через три с половиной часа — «уазик», грязный, с погнутым бампером.

Вышли двое — лейтенант молодой, серьёзный, и сержант постарше, с таким лицом, что было ясно: он всё уже видел и ничему больше не удивляется.

Кузьмич встретил их у калитки.

— Где задержанный? — спросил лейтенант.

— В избе.

— Вооружён?

— Уже нет. — Кузьмич показал газетный свёрток. — Вот.

Лейтенант взял, развернул краешек, посмотрел на обрез. Посмотрел на газету с Брежневым.

— Это как?

— Под рукой была, — сказал Кузьмич.

Лейтенант вздохнул и пошёл к крыльцу. Постучал.

— Открыто, — сказала Клава.

Они вошли.

Вадим сидел за столом. Перед ним стояла кружка. Щека перевязана. Вид был не беглого рецидивиста, а человека, которого немного помяло жизнью, но в целом он в порядке.

— Встать, — сказал лейтенант.

Вадим встал.

— Руки.

Вадим протянул руки. Защёлкнули наручники — звук был в избе неуместный, казённый.

— Клавдия Степановна, — сказал лейтенант, — вы пострадавшая?

— Нет, — сказала Клава.

— Вас держали насильно?

— Он ел мой суп, — сказала Клава. — Это насилие?

Лейтенант посмотрел на сержанта. Сержант смотрел в стену.

— Угрозы были?

— Были. Обрез показал.

— И вы?

— И я его накормила, щёку вылечила, ступеньку велела починить.

Лейтенант открыл рот. Закрыл.

— Ступеньку? — спросил сержант — первый раз подал голос.

— Сломана была, — объяснила Клава. — Вот он и починил. Пока ждали.

Сержант посмотрел на Вадима.

— Починил?

— Починил, — сказал Вадим.

Сержант отвернулся к окну. Плечи у него чуть дёрнулись.

Их провожала вся деревня — человек двенадцать, считая Прокопия с клюкой и бабку Пелагею.

Вадима вели к машине. Он шёл спокойно, смотрел под ноги.

У калитки остановился.

— Клавдия Степановна, — сказал он.

— Что.

— За суп спасибо.

— На здоровье, — сказала Клава.

— И за щёку.

— Это работа.

Он помолчал.

— Ступенька ровно стоит, — сказал он. — Я проверил.

— Вижу, — сказала Клава.

Его посадили в машину. «Уазик» завёлся со второй попытки, развернулся, пошёл по дороге — в туман, в серый октябрьский день.

Деревня смотрела вслед.

— Ну, — сказал Прокопий, — похулиганил и ладно.

— Ступеньку починил хоть, — сказала бабка Пелагея.

— Клавка, — сказал Семён, — ты вообще боялась?

Клава смотрела на дорогу, где уже не было видно машины.

— Некогда было, — сказала она.

Пошла в дом.

Народ потоптался ещё немного и разошёлся.

Кузьмич поднял с земли велосипед — упал, пока ждали, — поправил фуражку и поехал в сторону правления. Надо было составить протокол. Положено.