Глоток хлора за батальон: подвиг полковника Отхмезури

Ночь. Июль 1916 года. Окопы под Сморгонью.

С немецкой стороны медленно наползает серовато-белёсое облако. По краям оно отдаёт зеленцой. Пахнет странно — яблоками, скошенной травой, чем-то почти приятным. Солдаты нюхают воздух и недоумевают. Потом начинается кашель. Потом — паника.

Полковник Акакий Отхмезури кричит команды, но плотная марлевая повязка заглушает голос. Солдаты его не слышат. Батальон рассыпается. В ходах сообщения давка. Вслед за ядовитым облаком к русским окопам идут немцы — в полный рост, в резиновых масках, с дубинами в руках.

В этот момент полковник делает то, что военная инструкция категорически запрещает.

Он срывает маску с лица.

«Стой!» — его голос, уже хриплый от хлора, прорезает ночь. За ним снимают повязки трое ротных командиров. Все четверо дышат ядом и кричат приказы в жёлтое облако. Паника стихает. Гренадеры залегают и открывают огонь. Немцев отбрасывают.

Полковник Отхмезури уходит в лазарет, опираясь на палку, только после окончания атаки. До лазарета он не дойдёт.

За этот поступок его наградят орденом Святого Георгия — посмертно. Через восемь месяцев после той ночи. Уже от имени Временного правительства.

Но история полковника Отхмезури начинается не в ту ночь и не на этих окопах. Она начинается гораздо раньше — с трёх провальных попыток поступить в военное училище и репутации самого строптивого кадета Тифлиса.

Читайте до конца. Это одна из тех историй, которые напоминают: настоящий человек проявляется не на экзаменах.

Трижды отчисленный: как упрямый кавказец стал офицером

Тифлисское юнкерское училище в 1894 году избавилось от Акакия Отхмезури с формулировкой, которую трудно назвать лестной: «чрезвычайная строптивость характера и совершенное непонимание дисциплин».

В следующие два года та же история повторилась ещё дважды — с незначительными вариациями в тексте приговора, но с одинаковым результатом. Три попытки. Три отчисления. Репутация неисправимого двоечника и упрямца.

Родился он в 1874 году в глухом Озургетском уезде Кутаисской губернии — сейчас это западная Грузия. Отец был прапорщиком, человеком военным и, по всей видимости, небогатым. Домашние учителя выучили мальчика читать и считать — на этом, кажется, образование и закончилось, что объясняло пробелы в знании «казённых наук». Военное поприще Акакий Гаврилович избрал по отцовскому примеру и начал с самого низа — рядовым в 14-м гренадерском Грузинском полку.

Полк был старейшим на Кавказе — родословная тянулась с петровских времён, а шефом в те годы числился сам цесаревич Алексей. Бравые грузинские гренадеры носили на погонах его вензель. В мирное время Отхмезури выражал свою бравость главным образом в строптивости. Начальство его не любило. Экзаменаторы вздрагивали при виде знакомой фамилии.

С четвёртой попытки он всё же сдал экзамены и получил офицерский чин.

Начальство, вероятно, вздохнуло с облегчением — и постаралось забыть о строптивом кавказце навсегда. Никто из экзаменаторов, подписывавших наконец-то положительный приговор, не мог предположить, что именно этот человек двадцать лет спустя совершит поступок, за который дают Георгия.

Война, которая всё расставила по местам

Великая война началась в августе 1914 года, и с первых же месяцев стало ясно: Акакия Отхмезури словно подменили.

Человек, которого трижды отчисляли за «непонимание», вдруг обнаружил единственное понимание, которое по-настоящему важно на войне — понимание того, что нужно делать, когда всё идёт не по плану. За первые полтора года боевых действий его грудь увешали орденами так густо, что хватило бы на витрину.

В декабре 1915 года Акакий Гаврилович получил подполковничьи погоны. В июне 1916-го — полковничьи. За месяц с небольшим до той ночи под Сморгонью.

Бывает же так, что человек рождён для одного дела — и это дело совсем не то, которому его учили в аудиториях. Экзаменаторы знали устав. Отхмезури знал войну. Оказалось, что второе важнее.

К лету 1916 года полковник командовал 3-м батальоном Грузинского полка и стоял под Сморгонью.

Место это требует отдельного рассказа.

Сморгонь: «Кто здесь не бывал — тот войны не видал»

До войны Сморгонь была тихим местечком в Виленской губернии, известным главным образом благодаря курьёзной традиции: здесь, в имении князей Радзивиллов, ещё в XVII веке дрессировали медведей — учили их «танцевать» под бубен на раскалённом полу. Отсюда по всей России расходились «учёные» медведи с поводырями, и выражение «Сморгонская академия» стало нарицательным.

Осенью 1915 года местечко приобрело другую известность.

Немецкий фронт вплотную приблизился к Сморгони, и с сентября 1915-го она оказалась прямо на передовой. Шестнадцать тысяч жителей выгнали из домов за три часа. Позиционная бойня здесь не утихала два с лишним года. В солдатском фольклоре ходила присказка: «Кто под Сморгонью не бывал, тот войны не видал». Немцы сочинили в честь здешней мясорубки собственный «Сморгонский марш».

После войны из шестнадцати тысяч жителей обратно вернулась едва ли половина сотни. Вместо домов — печные трубы и одичавшие сады.

Но было у сморгонского участка фронта ещё одно свойство, которое делало его особенно опасным. Ровная местность, пологий рельеф и преобладающие западные ветры создавали идеальные условия для газовых атак. Командование это знало. Были выставлены наблюдатели. Заготовлен хворост для костров — горячий воздух рассеивал газовое облако. Приготовлены вода и известь.

Казалось, всё предусмотрено.

Казалось.

Ночь накануне: музыка из немецких окопов

Ночь с 19 на 20 июля 1916 года выдалась странной.

Из немецких траншей доносились музыка и пение. Изредка постреливали в сторону русских позиций — не прицельно, как бы для порядка. Русские офицеры прислушивались и пожимали плечами: немцы иногда позволяли себе такое, в этом не было ничего особенного.

Как выяснилось позже, музыкой и стрельбой немцы маскировали шум от установки газовых баллонов.

Но была ещё одна проблема — и она оказалась куда опаснее самих газов. Атака совпала со сменой частей. 15-й гренадерский Тифлисский полк принимал позиции у 14-го Грузинского. Два батальона Грузинского полка уже ушли в тыл. Один вытягивался по ходам сообщения. Только 3-й батальон Отхмезури ещё оставался частично в окопах.

В траншеях одновременно толкались подразделения двух полков. Офицеры путались, кто кому подчиняется. Солдаты гремели котелками. Хуже момента для внезапной атаки трудно было придумать.

В половине первого ночи часовой доложил дежурному офицеру:

— Ваше благородие, у немца паровозы загудели.

Дежурный прислушался, кивнул и отпустил солдата. Через несколько минут стало ясно: никаких паровозов. На русские позиции медленно наползало серовато-белёсое облако с зеленцой по краям.

Газ поначалу пах яблоками. Фруктами. Скошенным сеном. Первые вдыхания «не производили неприятного ощущения» — так записала следственная комиссия. Офицеры и солдаты в тылу, введённые в заблуждение сладковатым ароматом, надели противогазы только через семь-десять минут, когда у людей уже начались кашель и резь в горле.

Поручик Михаил Зощенко, будущий знаменитый писатель, служивший в ту ночь в соседнем 16-м Мингрельском полку, потом вспоминал: «Я проглотил много газа, когда крикнул: “Маски!”».

До утра немцы выпустили пять волн. Костры, которые должны были рассеять облако горячим воздухом, упорно не разгорались — хворост промок от недавних дождей.

А вслед за газом к русским окопам двинулась пехота. Немецкие солдаты шли в полный рост, в резиновых масках. В руках они сжимали дубины с набалдашниками, утыканными острыми шипами — для тех, кто уже не мог сопротивляться.

Дубины с гвоздями. В двадцатом веке. В этой детали, найденной в нескольких независимых источниках, есть что-то такое, от чего война перестаёт быть абстракцией.

«Стой!»: момент, который изменил исход ночи

В хаосе ротации, в жёлтом облаке хлора, батальон Отхмезури начал рассыпаться.

Неопытные солдаты из недавнего пополнения дрогнули. Побежали. В узких ходах сообщения началась давка — люди напирали друг на друга, сбивали с ног, теряли оружие. Немецкая пехота приближалась.

Полковник кричал команды. Но плотная марлевая повязка заглушала голос — его не слышали. Он хватал пробегавших мимо гренадеров за ремни, они вырывались и бежали дальше, не оборачиваясь. Приказы тонули в шуме паники.

В этот момент Акакий Гаврилович Отхмезури сделал то, о чём потом написали в наградном приказе: «презрев явную опасность, снял маску, стал отдавать приказания».

Он сорвал повязку с лица.

— Стой! — закричал полковник, и его голос — уже хриплый, уже с хлором в лёгких — прорезал ночь.

За ним сорвали повязки трое ротных командиров: прапорщики Лапшин, Криворученко и Шамжа. Все четверо дышали ядовитым воздухом и кричали приказы в жёлтое облако. Все четверо знали, что делают. Все четверо сделали это сознательно.

Паника улеглась.

Гренадеры залегли. Открыли огонь. Немцев отбросили.

Полковник Отхмезури ушёл в лазарет только после окончания атаки — «опираясь на палку», как сказано в документах. До лазарета он не дошёл.

За одну ночь корпус недосчитался почти трёхсот человек убитыми. Пострадавших от газа оказалось больше трёх с половиной тысяч.

Та же ночь: Зощенко, Катаев и президент Академии наук в окопах под Сморгонью

История той ночи была бы неполной без имён, которые потом стали знаменитыми совсем в других обстоятельствах.

Неподалёку от позиций батальона Отхмезури, в соседнем 16-м Мингрельском полку, служил поручик Михаил Зощенко — двадцатидвухлетний петербуржец, будущий классик советской литературы. Той ночью он тоже надышался хлора — и кашлял от него десятилетия.

По соседству, в 1-й батарее 64-й артиллерийской бригады, нёс службу девятнадцатилетний одессит Валентин Катаев, добровольцем ушедший на фронт с гимназической скамьи. Будущий автор «Белеет парус одинокий» попал под фосген в ту же ночь. Голос у него до конца жизни остался хрипловатым.

Десять лет спустя, в 1926 году, Зощенко и Катаев встретились в Ленинграде. И узнали друг друга по кашлю — оба всё ещё не могли избавиться от последствий сморгонского хлора.

На радиотелеграфной станции в том же районе нёс вахту прапорщик Сергей Вавилов — молоденький офицер-связист, который через тридцать лет станет президентом Академии наук СССР.

Неподалёку от Сморгони, в усадьбе Залесье — там, где когда-то Михал Огинский сочинял свои знаменитые полонезы, — работал полевой лазарет на четыреста коек. Командовала им Александра Толстая, младшая дочь Льва Николаевича. В ту ночь коек не хватило: раненые и отравленные лежали на полу и во дворе. Толстая вспоминала потом, что ничего страшнее в жизни не видела. К зиме 1916 года она и сама надышалась газами, а домой вернулась с двумя Георгиевскими медалями.

Когда рассвело, Зощенко выбрался из окопа и побрёл по шоссе. То, что он увидел, вошло потом в его книгу «Перед восходом солнца»: пожелтевшая трава и сотня дохлых воробьёв, упавших на дорогу.

Посмертный Георгий и могила без памятника: как помнят полковника Отхмезури

Орден Святого Георгия четвёртой степени Акакий Гаврилович Отхмезури не успел получить при жизни.

Приказ о награждении вышел 4 марта 1917 года — через восемь месяцев после той ночи. Временное правительство только пришло к власти, и полковник Отхмезури оказался в числе первых георгиевских кавалеров из рук новой власти. Посмертно.

Тело его упокоилось на погосте Покровского храма в деревне Михневичи — в нескольких верстах от Сморгони, на той самой земле, где он отдал жизнь.

Долгие годы захоронение оставалось без присмотра. О полковнике помнили разве что в узком кругу историков и любителей военной истории. Ни таблички, ни ограды, ни памятника.

Весной 2008 года грузинская диаспора собрала деньги и поставила на могиле памятник. Девяносто два года спустя после гибели.

Это, если вдуматься, тоже своего рода итог: человек, которого трижды отчислял комиссар с формулировкой «совершенное непонимание дисциплин», дождался памятника через век. Не от государства, не от армии — от земляков, которые через девяносто лет не забыли.

Тифлисские экзаменаторы знали устав наизусть. Отхмезури знал только одну дисциплину. И этого оказалось достаточно.

Что значит быть офицером: урок, который не забывается

Акакий Отхмезури не был образцовым солдатом в том смысле, который вкладывали в это слово военные академии. Он проваливал экзамены, раздражал начальство, слыл строптивцем. На бумаге — худший из кандидатов в офицеры.

И всё же именно он в самый тёмный час той ночи сделал то, что должен был сделать командир.

Не потому что устав предписывал. Устав как раз запрещал снимать маску в газовом облаке. Не потому что кто-то приказал. Никто не приказывал. А потому что его батальон рассыпался, потому что немцы были уже у проволоки, потому что другого способа остановить панику не было.

В этом выборе — одном мгновении, одном движении руки, срывающей повязку с лица — вся суть офицерского долга. Не та, что записана в уставах, а та, что либо есть в человеке, либо её нет.

История Отхмезури — это ещё и напоминание о том, как ошибаются системы. Система трижды отвергла его. Система сочла его негодным, неисправимым, не поддающимся дисциплине. А война расставила всё по местам за один бой.

Рядом с ним в те ночные часы под Сморгонью были люди, имена которых потом стали знаменитыми совсем в другом — Зощенко, Катаев, Вавилов. Каждый из них унёс с собой отметину той ночи: хриплый голос, незаживающий кашель, жёлтую траву с мёртвыми воробьями на дороге. Война не спрашивала, кем ты станешь потом. Она оставляла след в каждом.

Памятник на могиле в Михневичах поставили через девяносто два года. Поздно — но всё же поставили. Иногда память медленна, но она доходит.

Если эта история вас тронула — поделитесь ею. Расскажите о ней тем, кто интересуется Первой мировой войной и людьми, которых она сделала героями. Напишите в комментариях: что вас удивило больше всего — биография Отхмезури, детали той ночи или имена знаменитостей в соседних окопах?

А если хотите читать больше о судьбах людей, которых история выбрала не по правилам, — смотрите наши другие материалы о Первой мировой войне и её незабытых героях.