Сталин и Киров. На совместных фотографиях хорошо видно: Сергей Миронович заметно ниже вождя.
В 1988 году американский профессор Дэниел Ранкур-Лаферьер из Калифорнийского университета опубликовал книгу «Психика Сталина». Центральная идея была изящной и убедительно звучащей: маленький человек с физическими изъянами смотрел на мир снизу вверх, копил обиду — и под конец отыгрался на всём человечестве.
Рябой. Сухорукий. Ниже ста шестидесяти сантиметров.
Книга разошлась. Идею подхватили. Российские публицисты добавили собственные красок: «ночная подслушивающая тварь», завистник, которого «крупные и красивые люди раздражали». Комплекс Наполеона — готовый ключ к разгадке тирана.
Беда в одном: профессор, судя по всему, не держал в руках ни единой полицейской бумаги на своего подопечного.
А бумаги существуют. Царская охранка вела дело на Иосифа Джугашвили методично и добросовестно — его арестовывали несколько раз, и каждый раз измеряли, описывали, заносили в карту. Шесть замеров за одиннадцать лет. Документы дошли до архивов и сегодня доступны исследователям.
Что же в них написано?
Не то, что вам рассказывали.
История о «карлике-мстителе» держалась на одной-единственной цифре — и цифра эта, как установили историки, скорее всего является обычной опиской батумского врача, второпях заполнявшего бланк в 1902 году.
Это не апология Сталина. Это урок о том, как красивые теории строятся на ненадёжных основаниях — и как архивные документы, скучные и пыльные, разрушают самые эффектные мифы.
Давайте посмотрим на цифры.
Идея о том, что физический изъян порождает компенсаторное честолюбие, восходит к австрийскому психологу Альфреду Адлеру — тому самому, что ввёл в обиход понятие «комплекс неполноценности».
Логика проста и соблазнительна: маленький человек чувствует себя ущербным, стремится доказать своё превосходство, достигает власти — и вымещает накопленную обиду на окружающих. Психологи прикладывали эту схему к самым разным историческим фигурам.
Наполеону в этой компании, впрочем, тесновато. Ростом французский император был вполне средним для своего времени — около ста шестидесяти восьми сантиметров. В коротыши его записали английские карикатуристы, которым требовался удобный образ врага. Миф прижился. Настоящий рост Наполеона история так и не смогла вернуть в массовое сознание.
Профессор Ранкур-Лаферьер применил ту же схему к Сталину. Рябое лицо. Сухая рука — последствие детской травмы. Небольшой рост. Горское происхождение. Всё это, по его теории, питало в будущем вожде гнетущее чувство неполноценности, которое и сформировало тирана.
Книга была написана ярко. Идея легко запоминалась. В России её подхватили с готовностью — образ мстительного карлика хорошо вписывался в нужный нарратив.
Один существенный изъян оставался в тени: никто, кажется, не удосужился проверить исходную посылку по первичным источникам.
А первичные источники существовали. И они говорили другое.
Учётная карточка Бакинского жандармского управления на Джугашвили. Хранится в РГАСПИ, фонд 558.
Российская имперская полиция вела учёт политических преступников методично. При каждом аресте составлялось подробное описание: возраст, внешность, особые приметы — и, разумеется, рост.
Иосифа Джугашвили арестовывали несколько раз в период с 1902 по 1913 год. Каждый раз его обмеряли и записывали результат. Процедура была будничной: арестанта ставили к стене, надзиратель прикладывал планку, писарь заносил цифру в карту.
Свет тусклый, планка нередко кривая, сам арестант мог сутулиться — точностью эти измерения не отличались. Но их было шесть за одиннадцать лет, и вместе они дают достаточно полную картину.
Первый замер сделал батумский городской врач Элиава летом 1902 года под надзором жандармского подполковника Шабельского. Результат: два аршина четыре с половиной вершка — около ста шестидесяти двух сантиметров.
Эта цифра и разошлась по всем психоаналитическим трактатам.
Но дальше начинается интересное.
Когда в январе 1904 года Джугашвили бежал из сибирской ссылки, местный исправник продиктовал телеграмму в Иркутское охранное отделение. Среди примет значилось: тридцать восемь вершков. В переводе — сто шестьдесят девять сантиметров. На семь больше батумской мерки.
Те же сто шестьдесят девять — два аршина шесть вершков — значились и в учётной карточке Бакинского жандармского управления, которая сегодня хранится в Российском государственном архиве социально-политической истории, фонд 558.
А петербургские карты давали ещё больше.
Жандармская карточка 1911 года. Одна из шести дошедших до нас полицейских записей о росте Джугашвили.
Петербургское охранное отделение было ведомством передовым: здесь цифры уже переводили в сантиметры, как то дозволяла одиннадцатая статья «Положения о мерах и весах», утверждённого Николаем II ещё в 1899 году.
В петербургской карточке значилось: сто семьдесят четыре сантиметра.
Та же цифра повторялась в петербургской карте за март 1913 года. Между ними — «открытый лист» 1912 года с привычными двумя аршинами шестью вершками, то есть ста шестьюдесятью девятью.
Итого шесть замеров. Разброс — от ста шестидесяти двух до ста семидесяти четырёх.
Откуда такой разнобой? Здесь психоанализ можно отложить в сторону: разгадка куда прозаичнее.
Первая, батумская цифра в сто шестьдесят два, как установил историк Игорь Пыхалов, скорее всего является обычной опиской. Летом 1902 года врач Элиава заполнял бланк второпях — и, судя по всему, просто ошибся в записи.
Остальные пять замеров укладываются в диапазон сто шестьдесят девять — сто семьдесят четыре. Жандармы округляли то вверх, то вниз — это было в порядке вещей. Сантиметровая точность их не интересовала: главное, чтобы приметы помогали опознать беглеца.
Историк Борис Илизаров, исследователь отнюдь не склонный к симпатиям к Сталину, изучив все доступные источники, называет цифру конца жизни вождя: сто семьдесят сантиметров. Что вполне объяснимо — к старости человек несколько оседает.
Никакого «ниже ста шестидесяти». Никакого карлика.
Новобранцы Российской империи, начало XX века. Средний рост солдата составлял около 164 сантиметров.
Допустим, читатель примет цифры в сто шестьдесят девять — сто семьдесят сантиметров. Но много это или мало для начала XX века?
Этот вопрос решается не умозрительно, а по документам.
В государственном архиве хранится «Отчёт об общей воинской повинности за первое десятилетие» — скучнейший казённый документ, из которого следует: в 1874–1883 годах средний новобранец Российской империи тянул на сто шестьдесят четыре сантиметра.
По Европейской России примерно столько же. По Кавказу — около ста шестидесяти пяти. Самыми рослыми призывниками оказывались парни из остзейских губерний и кубанские казаки — около ста шестидесяти семи.
Историк Борис Миронов, перелопативший рекрутские ведомости с петровских времён до Первой мировой, установил: к 1915 году средний мужчина в России подрос примерно до ста шестидесяти девяти сантиметров.
Ростовой ценз для призыва в армию держали куда скромнее — около ста пятидесяти трёх сантиметров.
На этом фоне Иосиф Джугашвили со своими ста шестьюдесятью девятью — ста семьюдесятью четырьмя сантиметрами был мужчиной выше среднего. Выше большинства своих современников-соотечественников.
Никакого «снизу вверх на рослый мир». Ровно наоборот.
Фотографии подтверждают это наглядно. Историк Алла Кирилина в книге «Неизвестный Киров» приводит медицинское заключение, по которому Сергей Миронович Киров имел рост сто шестьдесят восемь сантиметров. На всех совместных снимках Сталина и Кирова хорошо видно: Кирова рядом с вождём нужно искать пониже.
Сталин и маршал Шапошников. Статный и рослый маршал, по теории о «комплексе», должен был особенно «раздражать» вождя.
Один из аргументов сторонников теории о комплексе неполноценности звучал так: Сталин якобы не переносил рослых и красивых людей рядом с собой — они напоминали ему о собственной ущербности.
Историк Борис Илизаров, изучавший сталинскую биографию без малейших симпатий к своему герою, проверил это утверждение по источникам. Вывод оказался обратным: вождю как раз нравились рослые, дородные соратники с открытыми ясными лицами.
Маршал Борис Шапошников — один из ближайших военных советников Сталина, человек статный и высокий — пользовался его неизменным уважением и нередким расположением. Если бы «комплекс» работал так, как описывают теоретики, подобные отношения были бы психологически невозможны.
Что касается женщин — ещё одного излюбленного аргумента («куда сухорукому горцу до холёных дворян») — Илизаров осторожно, но определённо отмечает: «никаких проблем с женщинами» у Сталина не было. Источники это подтверждают.
Здесь важно оговориться: речь не об оправдании Сталина и не об обелении его репутации. Ни масштаб репрессий, ни личная ответственность вождя за гибель миллионов людей не меняются ни на йоту в зависимости от того, каким был его рост.
Речь о другом: о том, что красивые психологические теории требуют проверки источниками. И что в данном случае источники с теорией не согласны.
История о росте Сталина — это маленькая, но поучительная история о том, как работает историческая мифология.
Один батумский врач в 1902 году заполнял бланк второпях. Написал, судя по всему, неверную цифру. Шесть десятилетий спустя американский профессор взял эту цифру как отправную точку, надстроил над ней психологическую теорию, опубликовал книгу. Другие авторы подхватили, добавили краски, растиражировали образ.
Никто не заглянул в архив. Пять других жандармских записей с другими цифрами дожидались исследователей в РГАСПИ.
Этот механизм работает не только в историографии. Удобный образ — маленький мстительный тиран, отыгрывающийся на человечестве за детские обиды — легко усваивается, легко запоминается и легко передаётся дальше. Проверять его скучно. Архивные документы — не самое занимательное чтение.
Но именно поэтому они важны.
Когда мы объясняем большие исторические катастрофы маленькими личными комплексами — мы уходим от более неудобного вопроса. Не «почему у этого человека был комплекс?», а «почему система позволила ему получить абсолютную власть?». Не «что было не так с одним человеком?», а «что было не так с обществом, с институтами, с людьми вокруг?».
Версия о карлике-мстителе удобна именно потому, что снимает ответственность с системы и перекладывает её на одного человека с его психологическими изъянами. Это позволяет закрыть вопрос, не задавая более глубоких.
Показательно, что и сам профессор Ранкур-Лаферьер в итоге от роста фактически отступился. Под конец книги главный источник сталинской подозрительности он выводил уже из детства, из отношений с матерью и отцом — не из сантиметров.
Стало быть, сказку о карлике-мстителе с наибольшим жаром распространяли те, кто и сам в неё не особенно верил.
А шесть жандармских отметок продолжают лежать в архиве. Тихо. Терпеливо. Именно так и выглядит опровержение красивого мифа.
Как вы думаете:
Почему нам так нравится объяснять большие исторические трагедии личными комплексами отдельных людей? И что важнее — психология вождя или устройство системы, которая дала ему власть?
Напишите в комментариях. Поделитесь статьёй — такие разговоры стоит вести.