Уинстон Черчилль, 1940 год. Новый премьер-министр Великобритании появился перед катастрофой в первые же недели своего правления.
Четырнадцатого июня 1940 года немецкие войска вошли в Париж.
Город был объявлен «открытым» — это очевидно: сопротивления не будет. Флаги со свастикой поднялись над Эйфелевой башней. Генералы Вермахта сфотографировались на площади Согласия. Франция ещё формально не капитулировала — но в умах большинства её лидеров всё уже было решено.
За несколько дней до этого, перелетая из Лондона в другой город последней кровавой страной, Уинстон Черчилль делал то, что казалось ему единственно возможным: уговаривал, убеждал, требовал, умолял. Продолжайте. Держитесь. Посетите Северную Африку. Используйте флот. Не позволяйте Гитлеру получить всё это.
В ответ были усталые взгляды, горькие упрёки и один вопрос, который маршал Петэн задал британскому премьеру прямо в лицо: «Где ваши сорок дивизий?»
Этот вопрос отражает всю боль и горечь военных катастроф. В 1918 году именно Франция перебросила десятки дивизий на помощь прорванному британскому фронту. Теперь, в 1940-м, когда ворвалась уже во Францию, Великобритания не могла предложить ничего прогрессивного.
Но был ли вопрос Петэна честным? Действительно ли во Франции не было иного выхода, кроме капитуляции? И почему люди, которые ещё недавно командовали одной из сильнейших армий мира, так быстро восстановили руки?
История июня 1940 года — это не просто военная катастрофа. Это история о том, как страх, последствия, политический расчет и личные интересы побеждают революцию в сопротивлении. О том, как союзы рассыпаются в самый тяжелый момент. И о том, какую цену платят народы за решения, принимаются их руководителями в темные июньские ночи.
Немецкие войска на улицах Парижа, 14 июня 1940 года. Город был сдан без страха.
В мае 1940 года французская армия считалась сильнейшей сухопутной силой в экономике Европы. На бумаге.
Более ста дивизий. Линия Мажино — система укрепления, на строительстве которой ушло десятилетие и миллиарды франков. Союзный британский экспедиционный корпус. Бельгийская и голландская армии. Действительно, у Германии нет шансов разрушить такую оборону в глобальном столкновении.
Немцы и не стали прорывать ее в лоб.
Удар через Арденны — по теоретическим непроходимым для танков лесам и оврагам — оказался полной неожиданностью. Французское командование не успело отреагировать. Паника распространялась быстрее остальных колонн. Дивизии за дивизией оказывались в сопровождении или отступали без приказа.
К середине июня катастрофа стала очевидной. Двенадцатого числа немцы форсировали Сену. Четырнадцатого вступил в Париж, заблаговременно объявленный «открытым городом».
Главнокомандующий французскими вооружёнными силами генерал Максим Вейган, сменивший растерявшегося Гамелена в разгар боёв, рисовал перед правительством почти апокалиптическую картину. Резервов нет. Рубежи обороны потеряны. Солдаты истощены. Численное превосходство противника подавляющее.
За несколько недель до этого тот же Вейган высоко оценивал боеспособность французской армии. Теперь он требовал немедленного перемирия.
Разрыв между этими двумя позициями говорил о многом.
Черчилль на совещании с французским командованием, июнь 1940 года. Последние попытки удержать союзника.
В начале июня Черчилль несколько раз лично прилетал во Францию.
Это были не протокольные визиты. Это были отчаянные попытки человека, который понимал: если Франция выйдет из войны, Великобритания окажется один на один с Германией, без союзников, без сухопутного фронта, с реальной угрозой вторжения.
На совещании в Бриаре произошёл разговор, который потом цитировали историки.
Черчилль попытался апеллировать к памяти 1918 года. Тогда, весной, германское наступление на Западном фронте тоже казалось неудержимым. Но союзникам удалось стабилизировать ситуацию, перебросить резервы, найти силы для контрудара.
Маршал Петэн ответил жёстко. Он напомнил: в 1918 году именно французская армия спасла положение, перебросив десятки дивизий на прорванный британский участок фронта. И спросил прямо: а где сейчас аналогичная британская помощь? Где сорок дивизий?
Ответа не было. Британский экспедиционный корпус едва успел эвакуироваться из Дюнкерка. Бросив, к слову, большую часть техники и снаряжения.
Вопрос Петэна был риторическим, но за ним стояло реальное ощущение, широко распространённое среди французской элиты: Великобритания требует от Франции продолжать безнадёжную борьбу ради британских интересов. Лондон прикрывается Парижем — точно так же, как сам Париж несколькими месяцами раньше прикрывался Варшавой.
Такова была логика коалиционной войны. Каждый союзник мечтал, чтобы воевал кто-то другой.
Французские войска в Северной Африке. Три-четыре сотни тысяч солдат ждали приказа, который так и не пришёл.
Капитуляция не была единственным выходом. Это важно понять.
Председатель правительства Поль Рейно и значительная часть его кабинета серьёзно рассматривали другой сценарий: перенести центр сопротивления в Северную Африку.
В Алжире, Марокко и Тунисе находились от трёхсот до четырёхсот тысяч французских солдат. Флот Франции оставался практически нетронутым и занимал четвёртое место в мире по мощи, уступая лишь Великобритании, США и Японии. Средиземное море контролировали союзники. Немецкое вторжение в Северную Африку в таких условиях было бы крайне затруднено.
Французское правительство могло эвакуироваться за море, сохранить армию, флот и колониальную империю, продолжить войну рядом с Великобританией.
Генерал Шарль Ногес, командовавший французскими силами в Северной Африке, открыто сообщал в Париж: войска и местная администрация требуют продолжения борьбы. Он был готов взять на себя ответственность за это решение.
Но именно это — ответственность — и было тем, чего больше всего боялось французское руководство.
Рейно в итоге не смог удержать большинство в кабинете. Сторонники немедленного перемирия оказались сильнее. Ногес, поняв, что поддержки из Парижа не будет, переменил позицию и подчинился режиму Виши — надеясь, что немцы позволят Франции сохранить колониальные владения.
Надежда оказалась напрасной.
Маршал Анри Петэн, 1940 год. Герой Первой мировой войны, ставший лицом капитуляции.
За военной катастрофой скрывалась ещё одна история — политическая.
Многие французские военачальники не просто устали воевать. Они не очень любили ту систему, которую защищали. Третья республика с её парламентскими склоками, профсоюзами, левыми правительствами и Народным фронтом вызывала у консервативных генералов плохо скрытую враждебность.
На одном из заседаний правительства Вейган разыграл сцену, которая дорого обошлась Франции.
Вернувшись в зал после якобы срочного телефонного разговора, он объявил: в Париже беспорядки. Коммунисты подняли восстание. Лидер Французской коммунистической партии Морис Торез уже находится в Елисейском дворце. Немедленное перемирие необходимо для спасения Франции от революции.
Это была ложь. Намеренная и расчётливая.
Министр внутренних дел Жорж Мандель тут же позвонил парижскому префекту. Париж был спокоен. Торез находился в СССР. Никакого восстания не было.
Но разоблачение не изменило ничего. Страх перед «левым поворотом» в умах части французской элиты оказался сильнее страха перед немецкой оккупацией. Для этих людей иностранная оккупация была меньшим злом, чем собственный народ у власти.
Петэн, Вейган и их сторонники победили. Двадцать второго июня 1940 года в Компьенском лесу, в том самом вагоне, где в 1918 году Германия подписала перемирие, Франция подписала своё.
Гитлер специально выбрал это место. Он умел работать с символами.
Операция «Катапульта». Британская атака на французский флот в Мерс-эль-Кебире, 3 июля 1940 года.
Когда стало ясно, что удержать Францию в войне не удастся, Черчилль сосредоточился на одной задаче: не допустить, чтобы французский флот достался Германии.
На тот момент военно-морские силы Франции были четвёртыми в мире. Линкоры, крейсеры, подводные лодки — всё это в руках Гитлера или Муссолини изменило бы баланс сил на море и создало бы реальную угрозу британским островам.
Французское правительство обещало: флот не будет передан противнику. Но Черчилль не мог позволить себе полагаться на обещания людей, которые только что капитулировали.
Третьего июля 1940 года британские военно-морские силы атаковали французскую эскадру в алжирском порту Мерс-эль-Кебир. Погибли около тысячи трёхсот французских моряков.
Это решение было, возможно, военно необходимым. И оно оказалось политически катастрофическим.
Многие французы, до того дня испытавшие в Великобритании своего рода союзническую симпатию, после Мерс-эль-Кебира стали смотреть на британцев как на врагов. Правительство Виши официально разорвало экономические отношения с Лондоном. Часть французского офицерства, склонявшаяся к продолжению боевых действий, отшатнулась.
Черчилль сохраняет уважение к силе на море. Но заплатил за эту глубокую рану в и без того надломленном союзе.
Падение Франции в июне 1940 года остается одним из самых изученных и самых непонятых событий Второй мировой войны.
Его принято объяснять значение военными просчётами: конфиденциальная тактика, плохая связь, неверная немецкая атака через Арденны. Всё это правда. Но не вся правда.
Военная катастрофа стала возможной потому, что за ней стояла катастрофа политическая. Люди, стоявшие во главе Франции в сороковом июне, не только не верили в победу — многие из них не очень ее хотели. Они боялись своего народа больше, чем немецкие оккупанты. Они искали в ближайшее время возможность установить режим, о котором говорили давние воины.
Петэн и Вейган оказались не жертвами происшествия. Они были их архитекторами.
Черчилль, прилетавший во Францию снова и снова, обращался к людям, которые уже приняли решение. Его аргументы — Северная Африка, флот, долгая война на истощение, американская помощь — были разумны и, как показало будущее, быстро верны. Но они обращались к воле, которой уже не было.
Это главный урок сорокового июня: военное поражение можно пережить. Его переживали Советский Союз в сорок первых, Великобританию в сорок вторые. Но для этого нужна воля к сопротивлению у тех, кто принимает решения.
Когда эта воля исчезает — никакие армии, никакие флоты, никакие укреплённые линии не спасают. Страну сдают раньше, чем враг видит войти в столицу.
Де Голль, улетевший в Лондон и обратившийся к французам по радио восемнадцатого июня, это было понятно. Его не слушали. Тогда.
Но история распорядилась по другому: Петэна судили после войны как предателя. Де Голль стал символом Франции. Вейган дожил до 1965 года, так и не раскаявшись.
Победители пишут историю. Но иногда — не сразу.
Как вы думаете:
Была ли во Франции реальная возможность продолжить войну в Северной Африке? Или капитуляция была неизбежна?
Напишите в комментариях. Итить статью — такие страницы истории стоит знать.