Косыгин придумал то, что спасло Китай. СССР это убил
«Умных не любят». Старая поговорка, обкатанная веками, и в России она работает безотказно.
В коридорах власти ум всегда был чем-то подозрительным. Куда спокойнее держать рядом исполнительного человека без особых амбиций, чем толкового спорщика, который вечно лезет с неудобными вопросами.
Алексей Николаевич Косыгин был именно таким спорщиком. И, что хуже всего для его карьеры, толковым спорщиком.
Власть ему этого не простила. Ни ума, ни правоты, ни того, что он, пожалуй, единственный из всего советского Политбюро по-настоящему понимал, куда катится экономика огромной страны.
Сегодня многие представляют поздний советский застой одной сплошной чередой маразма: дряхлые старцы на трибунах мавзолея, ордена пудами, бесконечные анекдоты про брови генерального секретаря. И отчасти так оно и было, особенно к самому концу той эпохи.
Но долгие годы рядом с орденоносным Леонидом Ильичом Брежневым тянул свою тяжёлую лямку человек совершенно иной выделки. Сухой, дотошный, до изжоги не переносивший подхалимажа и пустых разговоров.
Этого человека звали Алексей Косыгин. И по многим признакам именно он, а не генеральный секретарь партии, был последним настоящим хозяином советского хозяйства.
История, которую вы сейчас прочтёте, — это рассказ о реформе, которая могла изменить судьбу целой страны. О человеке, который придумал её и почти довёл до конца. И о том, как спустя десять лет совсем другая страна взяла его идеи, довела их до результата — и обогнала весь мир.
А ещё это история о том, как тихо, без барабанов и фанфар, умирает реформа, когда против неё ополчается вся номенклатура. И о том, какую горькую насмешку судьба приготовила её автору даже в день его собственной смерти.
Человек из блокады: путь, по которому редко проходят живыми
Биография нашего героя выглядела по советским меркам почти образцово.
Алексей Николаевич Косыгин родился 21 февраля 1904 года в Петербурге, в семье обычного рабочего-токаря. Никаких связей, никакого высокого происхождения — самый что ни на есть пролетарский старт.
Дальше его путь развивался стремительно. Кооператор в сибирской глуши, инженер-текстильщик, директор фабрики. К тридцати трём годам ленинградец уже руководил прядильно-ткацкой фабрикой, к тридцати четырём — возглавил исполком родного города, а к тридцати пяти стал народным комиссаром текстильной промышленности всего Советского Союза.
В тридцать шесть лет он уже занимал пост заместителя главы правительства — заместителя самого Сталина, едва тот возглавил Совет народных комиссаров.
И это в годы, когда соседей по высоким кабинетам выносили вперёд ногами с пугающей регулярностью. Конец тридцатых годов выкосил целые поколения советских руководителей.
Косыгин уцелел.
Уцелел он и позже, когда печально известное Ленинградское дело свело под корень почти всю ленинградскую группу руководителей — а ведь он сам происходил из той же среды, начинал карьеру в том же городе. Этакий тихий, незаметный на первый взгляд человек, которого ни одна политическая гроза почему-то не задевала всерьёз.
Но главное дело своей жизни он совершил зимой сорок второго года.
Государственный комитет обороны направил Косыгина в осаждённый, полностью отрезанный от остальной страны Ленинград — уполномоченным, который должен был решать насущные вопросы на месте, без долгой переписки с Москвой.
И этот кабинетный, казалось бы, человек, экономист по складу мышления, наладил работу легендарной Дороги жизни. Полуторки шли по ладожскому льду под обстрелами. Шла эвакуация обессиленных, умирающих от голода людей. Шёл вывоз заводского оборудования из-под самого носа наступающего врага.
Согласитесь, не каждому хозяйственнику в жизни доводится в буквальном смысле спасать целый город от полной катастрофы. Косыгину довелось.
Что характерно, он и после войны остался таким же. Сдержанным в словах, резким на язык, простым в повседневном обиходе. Восхвалений в свой адрес не терпел, спорил с подчинёнными вне зависимости от их чинов и должностей.
«Он хотел заниматься не политикой, а только экономикой», — вспоминал позже Евгений Чазов, многолетний кремлёвский врач, лечивший практически всю верхушку советского руководства. И добавлял к этому портрету ещё одну важную деталь об отношениях Косыгина с начальством: Хрущёва тот недолюбливал, а Брежнева и вовсе не выносил на дух.
Признание ценное — потому что исходит оно от человека, который видел этих руководителей не на трибунах, а в самой обычной, повседневной обстановке.
Реформа, которой не дали дышать
В октябре 1964 года в Кремле случился тихий переворот. Никиту Хрущёва сместили со всех постов, а власть в стране поделили на троих: Леонид Брежнев встал во главе партии, Николай Подгорный занял пост главы Президиума Верховного Совета, а Алексей Косыгин возглавил правительство страны.
И вот тут наш герой взялся за дело, ради которого, похоже, и жил всю свою сознательную жизнь.
Ещё за несколько лет до этого, в 1962 году, в главной партийной газете «Правда» вышла статья харьковского профессора Евсея Григорьевича Либермана под названием «План, прибыль, премия».
Этот экономист предлагал вещь по тем временам почти крамольную. Пусть главным мерилом работы завода становятся прибыль и рентабельность, а не объём спущенных сверху плановых показателей. Пусть само предприятие решает, с кем торговать, и оставляет часть заработанного себе — на премии работникам и развитие производства.
Статью обсуждала буквально вся страна. А Косыгин, став главой правительства, взял эти идеи и сделал из них настоящую государственную реформу.
Запущенная осенью 1965 года на сентябрьском пленуме ЦК партии, эта реформа дала плоды почти сразу же. Восьмую пятилетку, охватившую 1966–1970 годы, не зря прозвали в народе «золотой».
Национальный доход страны за эти пять лет вырос на сорок два процента. Промышленная продукция — на пятьдесят один процент. Сельское хозяйство — на двадцать один процент.
К началу семидесятых годов Советский Союз вышел на второе место в мире по объёму экономики, уступая лишь одним Соединённым Штатам Америки. Нобелевский лауреат по экономике Пол Самуэльсон, человек, вовсе не склонный к симпатиям к марксистским идеям, на полном серьёзе пророчил Советам скорое мировое первенство.
И что же случилось дальше? Реформу тихо удушили.
Испытания, которые изменили всё
Позвольте объяснить, как именно это делается, потому что механизм удушения реформы — едва ли не самая поучительная часть всей этой истории.
Дело здесь вовсе не в какой-то «рыночной заразе», как любят рассуждать некоторые публицисты задним числом. Дело было в номенклатуре — в той самой партийной системе управления, которая держалась на полном контроле над каждым заводом, каждым директором, каждым решением.
Едва директора предприятий почувствовали вкус самостоятельности, партийные функционеры на местах быстро смекнули: ещё немного — и командовать в этой системе станет почти некем. Власть начала буквально утекать из их рук.
А такого начальственная машина не прощает никому и никогда.
Дальше события развивались по уже накатанной схеме. Через Министерство финансов партийные аппаратчики из ЦК принялись постепенно зажимать заводам финансовый кислород, сокращая их реальную самостоятельность под видом технических корректировок.
Брежнев, чутко улавливавший настроения партийной номенклатуры, на заседаниях Политбюро начал цепляться к Косыгину всё чаще — нередко и вовсе без особого повода, лишь демонстрируя своё неудовольствие реформаторским курсом.
А тут ещё случилась Прага. Пражская весна 1968 года напугала кремлёвских старцев буквально до икоты: вот, оказывается, к чему приводят экономические послабления — к танкам на улицах столицы союзной страны.
Вывод был сделан быстро: свернуть, и поскорее. Тем более что из недр Самотлорского месторождения уже начала бить большая сибирская нефть. Сидеть на нефтяной трубе оказалось куда сподручнее, чем возиться с трудными и политически рискованными реформами.
Здесь обычно вступает хор защитников старого порядка: реформа-де была сырая, половинчатая, и без всякого вмешательства сверху всё равно бы постепенно заглохла сама собой.
Может быть, отчасти и половинчатая. Только глохла она вовсе не сама. Её душили расчётливо, со знанием дела, причём руками далеко не дураков, а опытных, прекрасно понимавших систему аппаратных функционеров.
Послушаем самого Косыгина. В 1971 году, уже отчётливо понимая, что дело его жизни проигрывает, он горько признался чехословацкому премьер-министру Любомиру Штроугалу во время визита в Прагу: «Ничего не осталось, всё рухнуло. Реформы попали в руки людей, которые их вообще не хотят. Людей, с которыми я разрабатывал материалы, уже отстранили».
Вот и весь приговор всей затеянной реформе — приговор, произнесённый человеком, который пережил этот провал не по сухим строчкам газетных отчётов, а изнутри, собственной судьбой.
Перелом, который изменил взгляд мира на советские реформы
То, от чего испуганный Кремль отшатнулся в начале семидесятых годов, спустя десять лет преспокойно подобрала совсем другая страна. И, мягко говоря, не прогадала.
В декабре 1978 года на третьем пленуме Центрального комитета компартии Китая невзрачный, уже дважды пострадавший от собственной партии в годы культурной революции старик объявил курс на масштабные реформы.
Звали этого человека Дэн Сяопин.
Он дал предприятиям самостоятельность в принятии хозяйственных решений. Пустил в дело понятие прибыли как главного критерия успеха. Разрешил крестьянам работать на себя, а не только на коммуну. А всю идеологическую трескотню, мешавшую трезво смотреть на экономические результаты, отмёл знаменитой фразой: неважно, какого цвета кошка, лишь бы она ловила мышей.
Прочие теоретические тонкости упомянутого руководителя интересовали мало. Его интересовал результат — конкретный, измеримый, способный накормить и одеть население огромной страны.
Самое поразительное, что связь между двумя реформами не осталась незамеченной даже для самого Дэн Сяопина. По свидетельствам современников, китайский лидер однажды заметил: если бы советские реформы Косыгина увенчались успехом, возможно, Китай снова учился бы у Советского Союза.
Говоря современным языком, китайский руководитель взял практически ту же дорожную карту, которую за тринадцать лет до него вычертил советский премьер. И прошёл по ней до самого конца, не позволив партийной номенклатуре задушить начатое на полпути.
Итог известен всему миру. Вчерашняя нищая, во многом аграрная держава сегодня спорит за первое место в мире по объёму экономики. А Советский Союз свою собственную «золотую пятилетку» благополучно проболтал и проворонил.
Разница в итоговом результате вышла, мягко говоря, существенной.
Тот самый момент, когда страна потеряла своего лучшего управленца
Подумайте сами на минуту: что было бы, доведи Алексей Николаевич своё дело до полного конца, как это сделал спустя десятилетие китайский реформатор?
Сдаётся, что жили бы мы сегодня в совершенно другой стране, с совершенно иным уровнем достатка для миллионов людей.
Но история не знает условного наклонения. Косыгин остался на посту главы правительства долгие годы после фактического сворачивания реформы, продолжая выполнять текущую хозяйственную работу уже без прежнего реформаторского запала.
Здоровье премьера было серьёзно подорвано не кабинетной работой, а буквальным переутомлением на грани физических возможностей. В 1976 году с ним случился инсульт. В 1979 году — тяжёлый инфаркт. В августе 1980 года — повторный, после которого надежд на восстановление практически не осталось.
Двадцать первого октября 1980 года Косыгина освободили от обязанностей члена Политбюро, а двадцать третьего октября — от должности председателя Совета министров. Важная деталь: заявление об отставке он подал сам, чего избегали делать многие его коллеги, до последнего цепляясь за высокие кресла.
Восемнадцатого декабря 1980 года Алексея Николаевича Косыгина не стало.
И тут судьба отвесила ему последнюю, поистине издевательскую насмешку.
Он умер ровно накануне дня рождения Леонида Брежнева, которому на следующий день, девятнадцатого декабря, исполнялось семьдесят четыре года. А портить генеральному секретарю праздничную дату в партийном аппарате никто не дерзнул.
Поэтому о смерти одного из самых эффективных советских премьеров страна узнала только через два-три дня, и то лишь после того, как праздничные торжества благополучно отшумели.
С похоронами тянули. Тело покойного несколько дней лежало в морге, пока в аппарате решали, как организовать церемонию без неудобного совпадения дат. Прощание прошло в Центральном доме Советской Армии, а сами похороны состоялись лишь двадцать четвёртого декабря — спустя шесть дней после смерти — в некрополе у Кремлёвской стены.
Целых несколько дней огромная держава официально не знала, что лишилась, возможно, лучшего своего хозяйственного управленца за всю советскую историю.
Наследие, которое он нам оставил сегодня
Сегодня, спустя десятилетия, реформу Косыгина историки и экономисты вспоминают по-разному.
Одни считают её упущенным историческим шансом — той самой развилкой, на которой Советский Союз мог пойти по пути управляемых рыночных преобразований при сохранении политической стабильности, как это позже удалось сделать Китаю.
Другие справедливо отмечают, что условия двух стран были совершенно разными: Китай начинал реформы с гораздо более низкой базы, с огромным избытком дешёвой рабочей силы, и поэтому прямые параллели нужно проводить с осторожностью.
Но один факт остаётся бесспорным. Идея о том, что прибыль и хозяйственная самостоятельность предприятия способны быть мощнее жёсткого централизованного планирования, впервые на таком уровне была опробована именно в Советском Союзе середины шестидесятых годов — и впервые провалилась не из-за своей экономической несостоятельности, а из-за политического сопротивления тех, кто боялся потерять рычаги контроля.
Эта мысль заставляет взглянуть на советскую историю иначе. Не как на череду фатальных, неизбежных ошибок, а как на серию реальных выборов, которые делали конкретные люди, исходя из собственных страхов и интересов.
Косыгин предложил стране один путь. Номенклатура выбрала другой — путь, который в итоге привёл к застою, а затем и к распаду государства, которому он отдал всю свою жизнь.
Заключение: урок, который не теряет силы
История Алексея Косыгина — это не просто хроника одной экономической реформы, которую не довели до конца.
Это рассказ о человеке, который видел дальше своих современников, но столкнулся с системой, для которой сохранение собственной власти оказалось важнее, чем благополучие миллионов людей.
Реформа, которую он запустил в середине шестидесятых годов, дала Советскому Союзу пять лет реального экономического роста — лучших, пожалуй, за всю послевоенную историю страны. А затем была медленно, расчётливо удушена руками тех, кто почувствовал в ней угрозу собственному положению.
Спустя десять лет совершенно другая страна взяла очень похожие идеи и довела их до конца, превратившись из нищей аграрной державы в одну из крупнейших экономик планеты. Контраст между этими двумя историями — пожалуй, самый горький урок, который можно извлечь из судьбы советского премьера.
Это урок о том, как редко по-настоящему умные и дальновидные решения побеждают страх перед потерей власти. И о том, как высока цена, которую платит целая страна, когда боится дать своим лучшим людям возможность довести начатое дело до конца.
Даже собственная смерть Косыгина оказалась омрачена этой же логикой — логикой, в которой удобство и спокойствие начальства важнее, чем уважение к человеку, отдавшему стране сорок лет жизни на высших государственных постах.
Если эта история показалась вам важной — поделитесь ею с теми, кто интересуется настоящей, не приукрашенной историей советской эпохи. Судьба Алексея Косыгина заслуживает того, чтобы её помнили не как сноску в учебниках, а как историю человека, который пытался изменить страну к лучшему — и почти успел.
А как вы думаете: удалось бы реформе Косыгина изменить судьбу страны, если бы её довели до конца? Или система всё равно нашла бы способ её похоронить чуть позже? Поделитесь своим мнением в комментариях.
И если вам понравился этот рассказ, рекомендуем прочитать и другие наши материалы о людях, чьи идеи опередили своё время: о судьбе экономиста Евсея Либермана, о реформах Дэн Сяопина в Китае, и о советских управленцах, чьи имена незаслуженно остались в тени более громких политических фигур своей эпохи.