Махно трижды спасал красных. Они кинули его три раза

Конец июля 1919 года, село Сентово под Александрией.

Сошлись на переговоры два атамана.

Один — Нестор Махно, гуляйпольский батька, гроза и красным, и белым. Другой — Никифор Григорьев, бывший штабс-капитан, фигура во всех смыслах тёмная: человек лихой и до евреев лютый. За два с лишним месяца до этой встречи его молодцы прошлись по Елисаветграду так, что юг Украины давно не помнил подобного бесчинства над еврейским населением.

Григорьев чувствовал себя хозяином положения. И зря.

По условленному знаку махновский ординарец рванул из кобуры револьвер, а сам батька довершил начатое. С атаманом было покончено прямо на сходке.

Семьдесят с лишним лет советская пропаганда вбивала в головы людей один и тот же образ: Махно — главный громила и бандит Гражданской войны. Налётчик, пьяная вольница на тачанках, юдофоб.

Но именно этот «юдофоб» собственной рукой обрывает путь настоящему гонителю евреев. Согласитесь, нестыковка знатная. Как это вообще вяжется?

Здесь, разумеется, самое время вступить хору обличителей: дескать, не за евреев Махно стрелял, а за власть — два паука в одной банке не уживаются. Доля правды в этом есть, и мы к ней ещё вернёмся.

Но прежде давайте поговорим о самом батьке — человеке, которого большевики использовали трижды как военную силу, спасавшую саму советскую власть от гибели, и трижды же предавали, едва в нём перестали нуждаться.

История Нестора Махно — это история о том, как удобный союзник становится неудобным ровно в тот момент, когда выполняет свою задачу. И о том, как легко переписать память о человеке, если он уже не может ответить.

Чтобы понять масштаб этой драмы, стоит вспомнить: речь не об одном предательстве, а о целой системе отношений, повторявшейся раз за разом, словно по заранее написанному сценарию. Каждый раз большевикам нужна была военная сила анархистских отрядов в критический момент войны. И каждый раз, как только эта сила выполняла свою задачу, она становилась не просто бесполезной, а откровенно опасной для дальнейших планов советской власти на той же территории.

Каторжанин, ставший идейным анархистом

Нестор Иванович Махно родился в 1888 году в Гуляйполе — большом степном селе Екатеринославской губернии, в семье беднейших крестьян. Пятый сын, отца лишился во младенчестве. Голодранец, как сказали бы тогда без всякого сочувствия.

В семнадцать лет он прибился к анархистам. В девятнадцать загремел по «террористической» статье: налёты, экспроприации, убийство чиновника управы. Одесский военно-окружной суд приговорил молодого человека к высшей мере наказания.

И тут судьба сыграла с историей злую шутку. Мать Нестора подправила в документах год рождения и сделала сына несовершеннолетним. Эшафот заменили бессрочной каторгой. Так Махно угодил в московскую Бутырку — и вышел оттуда уже не уголовником, а идейным анархистом.

Дело в том, что в той же Бутырке отбывал срок Пётр Аршинов — анархист со стажем, начитанный и упёртый человек. За восемь тюремных лет Нестор набрался серьёзного интеллектуального багажа: Аршинов натаскивал его по истории, математике, философии. Сам Махно позже хвалился, что перечитал в каземате практически всю русскую классическую литературу.

Вот вам и «безграмотный бандит», которым его позже изобразит советская пропаганда.

В полицейском деле того времени сохранилось описание арестанта: рост — два аршина четыре вершка, то есть примерно сто шестьдесят сантиметров, отнюдь не богатырского сложения; глаза карие, на левой щеке не то шрам, не то ямочка. Поведение, помечено в графе, «скверное». Лаконично и по существу.

Февраль семнадцатого года распахнул ворота тюрем. Махно вернулся в Гуляйполе и принялся строить то, о чём грезил на нарах — вольную крестьянскую республику без господ и без государства. Делили помещичью землю, открывали школы, лазареты, мастерские, даже театр завели.

Анархия по-махновски — это ведь не «что хочу, то и ворочу», а самоуправляемая крестьянская коммуна. На бумаге выглядело почти идеально.

Военный самородок и грозная тачанка

А по степи в это время катилась война. И вот тут гуляйпольский крестьянин показал себя настоящим военным самородком.

Именно у махновцев простая рессорная бричка с установленным на ней пулемётом — знаменитая тачанка — стала фирменным оружием и грозой кавалерийских флангов противника. Это изобретение позволяло мобильным крестьянским отрядам наносить молниеносные удары и столь же быстро отступать, не давая регулярным армиям окружить себя на открытой степной местности.

Армия батьки то разрасталась до тридцати с лишним тысяч бойцов, то таяла до нескольких сотен: отвоевав очередное сражение, крестьянин расходился по своим хатам, чтобы по первому свисту собраться вновь.

Стихия! Ни белым, ни красным такую военную силу было не ухватить в привычные рамки регулярной армии.

Современники описывали бойцов Махно как людей особого, степного склада — бывших фронтовиков Первой мировой войны, унтер-офицеров, прошедших окопы и хорошо знавших военное дело не понаслышке. Именно эта прослойка, а не случайные деревенские парни, составляла ядро повстанческой армии и придавала ей ту самую боевую устойчивость, которая раз за разом удивляла противников.

С большевиками батька сходился и расходился трижды за годы Гражданской войны. Союзник, прямо скажем, оказался очень полезным: его повстанцы рвали тылы Деникина именно в тот момент, когда тот рвался на Москву. По чести сказать, без махновских ударов в спину белым войскам красная столица могла бы и не устоять перед натиском деникинской армии.

Испытания, которые изменили ход войны

Союз красных и Махно никогда не был простым и безоблачным. Уже в июне 1919 года, после первого серьёзного разрыва отношений, советское командование издало приказ по Красной армии о ликвидации «махновщины» как военно-политического явления.

Но обстоятельства войны оказались сильнее идеологических разногласий. Когда деникинские войска двинулись на Москву летом и осенью 1919 года, потребность в махновской военной силе вновь резко возросла — и стороны временно забывали о взаимной неприязни ради общей цели.

Именно в этот неспокойный период, в конце июля 1919 года, и произошла та самая встреча в селе Сентово, с которой начинается наш рассказ. Незадолго до неё Григорьев и Махно были вынуждены объединить силы против общего натиска деникинских войск — союз получился вынужденный, недолгий и насквозь пропитанный взаимным недоверием.

Григорьев был благосклонен к зажиточному крестьянству и поддерживал тайные связи с генералом Деникиным — два связных офицера белого командования с компрометирующим Григорьева письмом были перехвачены махновцами и повешены незадолго до решающей встречи в Сентове.

На общем сходе в селе Махно и его соратники прямо обвинили Григорьева в связях с белогвардейцами и в организации жестоких еврейских погромов в Елисаветграде и Александрии. Атаман всё отрицал. Но решение было уже принято заранее.

По условленному сигналу ординарец Махно по фамилии Чубенко открыл огонь, а сам батька довершил дело. С атаманом Григорьевым и большей частью его окружения было покончено в тот же день.

Тот самый поход через Сиваш, который изменил всё

Осенью 1920 года судьба свела Махно с большевиками в третий и последний раз. Войска генерала Врангеля продолжали удерживать Крымский полуостров — последний оплот белого движения на юге России.

В начале октября 1920 года в Старобельске был заключён очередной союз между анархистами Махно и советской властью: совместный поход в Крым для окончательного разгрома белой армии.

Махновская крымская группа во главе с командармом Семёном Каретником была отряжена для прорыва через Перекоп и через гнилой Сиваш — мелководный, но крайне опасный солёный залив с вязким дном, форсировать который красное командование считало почти невыполнимой задачей.

Махновские повстанцы шли в первых рядах этой переправы. Ценой огромных потерь — по разным оценкам, до тысячи человек погибло ещё на подходе к Гуляйполю в боях с белыми, прежде чем армия отправилась дальше, в крымский рейд — фронт всё же был прорван.

За это участие в решающей операции против Врангеля махновцам посулили автономию Гуляйполя и свободу арестованным ранее анархистам.

Посулили.

Перелом, после которого Москва ударила по вчерашним союзникам

А едва Крым окончательно пал, и белая армия эвакуировалась за море, Москва ударила по вчерашнему союзнику так, как умеет бить по уже отработанному материалу — внезапно и наотмашь.

Двадцать пятого ноября 1920 года командующего махновской крымской группой Семёна Каретника и начальника штаба Павла Гавриленко вызвали якобы для согласования дальнейших действий в штаб командующего Южным фронтом Михаила Фрунзе в Симферополь. Там их немедленно арестовали и в считаные дни расстреляли.

Та же судьба ждала и сотни рядовых бойцов крымской группы. Часть махновцев была задержана прямо на станциях Джанкой и в других пунктах Крыма и отправлена под конвоем в тыл, где их расстреливали без долгих формальностей. По воспоминаниям одного из участников этой операции, расстрел был обставлен с откровенным цинизмом: сначала зачитывался приказ с благодарностью махновцам за помощь в борьбе против белых войск, а затем — тем же самым людям — оглашался приговор о расстреле за «выступление против советской власти».

Из нескольких тысяч бойцов крымской группы на материк удалось вырваться лишь нескольким сотням человек. Остальные погибли в боях, попали в плен или были расстреляны после капитуляции. Параллельно красное командование нанесло удары и по другим махновским подразделениям, оставшимся за пределами Крыма — в районе Гуляйполя, у Мелитополя, по всей Северной Таврии разворачивалась настоящая охота на вчерашних союзников.

Говоря современным языком — кинули. И что характерно, в большевистском исполнении тут и удивляться особо не приходится: мавр сделал своё дело, мавр может уходить.

Сам Махно, узнав о разгроме своей лучшей боевой единицы, по свидетельствам очевидцев, был глубоко потрясён увиденным — остатками некогда грозной кавалерии, вернувшимися к нему через несколько недель скитаний по охваченной хаосом территории.

Главное обвинение, которое история переписала задним числом

Теперь о самом тяжёлом обвинении, которое десятилетиями преследует имя Нестора Махно.

Принято считать его махровым антисемитом и покровителем извергов наподобие Григорьева. А на самом деле всё обстояло ровно наоборот, и проверяется это по документам, безо всякой беллетристики и легенд.

Ещё в феврале 1919 года батька предложил еврейским колониям юга Украины сколачивать собственные отряды самообороны и выдал им винтовки с патронами для защиты от погромщиков. В мае того же года под его воззванием стояли прямые слова: с виновниками еврейских погромов надлежит «беспощадно расправляться».

И слов на ветер он не бросал: пойманного зачинщика погрома у Махно ставили к стенке без долгих разбирательств. С тем же Григорьевым он, помимо прочих причин, и расквитался за елисаветградскую бойню — а сам приговор атаману батька считал делом не только политически выгодным, но и нравственно необходимым и справедливым.

Конечно, было в махновском движении и тёмное пятно: ещё в 1918 году так называемая еврейская рота, состоявшая в его отрядах, впустила в Гуляйполе австрийские оккупационные войска. Батька на это предательство крепко осерчал — но мстить целому народу за измену небольшой горстки людей не кинулся.

Историк Олег Будницкий, человек дотошный и к махновщине отнюдь не благосклонный, отмечает антисемитские настроения, которые действительно встречались в повстанческих рядах — но подчёркивает важное различие: это были именно стихийные настроения в массе бойцов, тогда как официальные приказы самого батьки были прямо противоположными по содержанию и духу.

Чувствуете разницу? Одно с другим путать определённо не следует.

Наследие, которое сложно уложить в одну краску

Одним словом, перед нами фигура из тех самых, что во всякое смутное время всплывают наверх: вчерашний каторжанин, дорвавшийся до силы и реальной власти над огромной территорией. В наше время такого человека назвали бы полевым командиром со всеми противоречивыми чертами этого непростого ремесла.

Был наш герой и анархистом, и революционером, и налётчиком, и человеком порой жестоким до оторопи. Всем сразу. А вот персональным еврейским палачом — нет, увольте. Этот ярлык навесили на него задним числом те самые силы, кому живой и неудобный батька стоял поперёк горла на протяжении всей Гражданской войны.

Если рассудить здраво, мерить такую фигуру одной краской — что белой, что чёрной — занятие пустое и заведомо обречённое на упрощение сложной исторической реальности.

А финал у батьки вышел горький до настоящей издёвки судьбы. Разбитый окончательно красными войсками, носивший на себе все отметины долгой войны — четырнадцать ранений и тяжёлый костный недуг в придачу — он перешёл через Днестр в Румынию и в итоге осел в Париже. В том самом буржуазном Париже, против самого принципа существования которого он, по сути, воевал всю свою сознательную жизнь.

Тачаночный батька, легендарный полководец крестьянской армии, подрабатывал столяром и плотником, плёл домашние тапочки на продажу; семью кормила жена Галина, нанявшаяся прачкой в пансион. В 1934 году он угас в парижской больнице для бедняков от костного туберкулёза, и было ему всего сорок пять лет от роду.

Его упокоили в колумбарии знаменитого кладбища Пер-Лашез, в той самой части, где традиционно хоронили коммунаров и революционеров.

Вот так и вышло: анархист, весь свой век воевавший против богатеев и государства, окончил дни в их же столице приживалом на буржуазном погосте, существуя на скромное жалованье жены-прачки. История, надо признать, большая шутница.

Заключение: урок, который не теряет силы

История Нестора Махно — это не просто эпизод из учебника о Гражданской войне в России и Украине.

Это рассказ о том, как легко переписать память о человеке, который уже не может ответить тем, кто решает, каким именно он войдёт в историю. Семьдесят с лишним лет советская пропаганда вылепливала из реального, сложного и противоречивого человека одномерный образ погромщика и бандита — образ, который, как показывают документы того времени, не имеет прямого отношения к действительным приказам и реальным поступкам этого человека.

Три раза большевики нуждались в военной силе Махно — против немецких и австрийских оккупантов, против армии Деникина, против последнего оплота Врангеля в Крыму. И три раза, едва нужда в этом союзе отпадала, советская власть избавлялась от вчерашнего соратника самым жестоким способом, какой только можно представить.

Это горький урок о цене политической полезности. О том, как легко система использует тех, кто ей нужен в конкретный исторический момент — и как безжалостно она расстаётся с этими же людьми, едва их функция оказывается выполненной.

История крымской группы Семёна Каретника, заманенной обманом и расстрелянной после официальной благодарности за боевые заслуги, — пожалуй, самый красноречивый символ всей этой драмы. Лучше любых слов она показывает, чего на самом деле стоили союзнические обещания того времени.

Если эта история показалась вам важной — поделитесь ею с теми, кто до сих пор представляет Нестора Махно лишь карикатурным бандитом с тачанки. Подлинная история этого человека гораздо сложнее и человечнее, чем привычный пропагандистский штамп.

А что вы думаете об этой неоднозначной фигуре Гражданской войны? Считаете ли вы Махно прежде всего идейным революционером, военным самородком — или всё же бандитом, которому просто посчастливилось оказаться на гребне исторической волны? Поделитесь своим мнением в комментариях.

И если вам понравился этот рассказ, рекомендуем прочитать и другие наши материалы о неоднозначных фигурах революционной эпохи: о судьбе атамана Никифора Григорьева и причинах его гибели, о крестьянских восстаниях против большевистской власти в первые годы советской власти, и о других полевых командирах Гражданской войны, чья память до сих пор вызывает споры историков разных стран.