Роман Демидов впервые по-настоящему разглядел Киру не в офисе, а на пепелище. В конце ноября, когда небо над Новотарском становится низким и тяжелым, словно старая овчина, сгорел третий цех завода «Северстальконструкция». Пожар потушили только к утру, и всё руководство, включая начальников отделов, согнали на разбор завалов — помогать экспертам и разбирать уцелевшую документацию.

Демидов, кутаясь в чужую робу, смотрел, как дымится под серым снегом остов здания, и чувствовал внутри такую же пустоту и холод. Ему было сорок три, из них пятнадцать он отдал этому заводу, пройдя путь от чертежника до ведущего инженера-проектировщика. В юности он мечтал строить мосты, воздушные и легкие, как вздох, а вместо этого проектировал бесконечные типовые коробки. И вот теперь даже эта коробка, над которой он корпел два года, лежала в руинах.

— Философствуете над бренностью бытия, Роман Вадимович? — раздался за спиной насмешливый голос.

Он обернулся. Перед ним стояла Кира Яворская из сметного отдела. Высокая, с резкими, будто прочерченными углем скулами, в нелепой оранжевой каске, которая каким-то чудом не портила, а лишь подчеркивала пепельную белизну её кожи и странный, почти изумрудный оттенок глаз. Снежинки путались в её темных волосах, выбившихся из-под каски.

Роман знал её, конечно, — сталкивались на планерках и в столовой. Знал, что она из Саратова, что воспитывает одна сына, что говорит резко, улыбается редко, а чертежи читает быстрее любого мужика в его отделе. За глаза её называли «Снежная королева», и Демидов, честно говоря, считал это прозвище точным. Но сейчас, глядя, как она стоит на этом пепелище, прямая и собранная, он вдруг подумал, что за этим льдом, должно быть, скрывается огонь похлеще того, что слизал цех.

— Бренность, Кира Сергеевна, она, знаете ли, вездесуща, — ответил он, пытаясь прикурить сигарету на ветру. — Сегодня цех, завтра — отдел кадров.

— Отдел кадров не сгорит, — усмехнулась она, забирая у него зажигалку. Её пальцы, холодные и твердые, коснулись его ладони. — Он из особого, несгораемого материала. Бюрократического железобетона.

Рядом загрохотал ковш экскаватора, и они оба отшатнулись, инстинктивно прижавшись плечами друг к другу. От нее пахло гарью и чем-то сладким, миндальным. В тот момент, под глухой гул техники и крики рабочих, Роман впервые ощутил смутную, беспричинную тревогу. Тревогу, какая бывает перед дальней дорогой, из которой неизвестно, вернешься ли ты прежним.

Вечером в баре «У Петровича», куда набились все участники «спасательной операции», Кира сидела напротив. Он пил водку, мутную и горькую, и смотрел, как она, смеясь, разговаривает с его другом Глебом Звонарёвым. Глеб, балагур и сплетник, что-то ей втолковывал, размахивая руками, и лицо Киры в неровном свете лампы казалось почти счастливым, почти девичьим. Роман поймал себя на том, что завидует Глебу — его легкости, его умению говорить с женщинами просто и беззастенчиво.

Дома, в тишине спального района Левобережный, его ждала Марта. Жена, с которой они прожили восемнадцать лет, ставших общим, до скрипа изученным бытом. Она сидела в гостиной, обложившись медицинскими картами (работала врачом в районной поликлинике), и даже не подняла головы, когда он вошел.

— Опять наклюкался, — констатировала она, не спрашивая. — От тебя за версту перегаром разит. С таким успехом можешь спать в коридоре, на коврике. Как собачка.

— Марта, там был пожар, — устало сказал он. — Мы разбирали завалы. Люди сутки на ногах.

— А пили за успешное разбирание или за упокой? — иронично поинтересовалась она, переворачивая страницу. — Иди, душ прими. От тебя несет, как от бомжа.

Он промолчал. Прошел в ванную, пустил ледяную воду и долго стоял, упираясь лбом в холодный кафель. За стеной слышалась музыка из комнаты дочери, Саши. Ей было тринадцать, она красила волосы в синий и слушала каких-то корейских исполнителей, которых Роман не мог ни понять, ни запомнить. Дочь жила в своей, параллельной вселенной, где не было места ни отцу, ни матери, ни их усталой, хронической неприязни.

В тот вечер он дал себе слово: его жизнь — это не черновик. Нельзя просто доживать, нужно либо переписывать набело, либо сжечь к чертям.

Глава 2. Киноварь и индиго

Киноварь и индиго

Кира не заводила романов с женатыми.

Это было правило — не моральное даже, а практическое. Она один раз уже была «той другой» — в двадцать шесть, недолго, и закончилось это так, как заканчивается всегда: мужчина остался с женой, а она осталась с ребёнком, которого не планировала, и с собой, которую пришлось собирать заново.

Сына назвала Матвеем. Вырастила. Работала. Переехала из Саратова в Новотарск — подальше от всего, что напоминало.

Правило она сформулировала чётко и держала его семь лет.

Роман Демидов нарушил его не сразу. Сначала были разговоры в курилке. Потом — кофе в столовой. Потом — случайные совпадения маршрутов: оказывалось, что им обоим надо в архив, или в сметный, или вот — на планёрку, которую перенесли в другой корпус.

Кира видела всё это. И видела, что он видит, что она видит.

В январе она сказала ему прямо — у лифта, без предисловий:

— Вы женаты, Роман Вадимович.

— Женат, — согласился он.

— Тогда зачем?

Он помолчал.

— Не знаю, — сказал он честно. — Первый раз не знаю.

Это и было самое опасное. Не красивые слова, не обещания. Просто — не знаю.

Она вошла в лифт. Двери закрылись.

Она думала о нём весь вечер и ненавидела себя за это.

Как это началось

Началось в феврале, на корпоративе по случаю какого-то производственного юбилея.

Кира пришла поздно — Матвей болел, она задержалась с ним, попросила соседку зайти. В зале уже гудело, танцевали, Глеб Звонарёв кричал тост про коллектив.

Роман стоял у окна один.

Она подошла — просто потому что он стоял у окна один, а она не хотела сидеть за общим столом и слушать Глеба.

— Один? — спросила она.

— Один.

— Марта не пришла?

— Она не ходит на заводские мероприятия.

— Принципиально?

— Ей неинтересно.

Кира смотрела в окно. За стеклом был февральский Новотарск — чёрный, в огнях, с трубами на горизонте.

— Мне тоже неинтересно, — сказала она.

— Тогда зачем пришли?

— Матвей болеет. Дома сидеть страшно — начинаю думать.

Он посмотрел на неё.

— О чём думать?

— О разном.

Они стояли у окна ещё долго. Говорили — о городе, о заводе, о том, что Глеб Звонарёв всё громче с каждым тостом. Потом Кира сказала:

— Мне надо ехать, Матвей один.

— Я провожу.

— Не надо.

— Кира.

Она обернулась.

— Просто до машины, — сказал он. — Скользко.

Они шли через парковку, и он взял её под руку — там, где лёд, — и она позволила. Это был первый раз.

У её машины он сказал:

— Я хочу вас видеть. Не в офисе.

Кира стояла у открытой двери.

— Вы женаты, — сказала она.

— Знаю.

— И?

— И ничего, — сказал он. — Просто говорю.

Она села в машину. Уехала.

Дома Матвей спал — температура спала, сопел ровно. Кира сидела на кухне в темноте, пила холодный чай и думала, что надо было уйти раньше, не стоять у окна, не позволять под руку на льду.

Потом подумала, что это всё равно уже случилось.

Год

Год они встречались — редко, осторожно, так, как встречаются люди, которые понимают, что делают что-то неправильное, но не могут остановиться.

Кира не строила иллюзий. Она знала: он не уйдёт из семьи. Дочь-подросток, восемнадцать лет брака, квартира, дача, шашлыки летом. Всё это реальнее, чем кофе в кафе на другом конце города.

Она не просила. Не требовала. Они говорили — много говорили, больше, чем делали всё остальное. Он рассказывал про мосты, которые хотел строить. Она рассказывала про Саратов, про Матвея, про то, как однажды поняла, что можно жить без страховки.

— Ты не боишься? — спросил он однажды.

— Чего?

— Одна. Ребёнок, работа. Без… кого-то рядом.

— Боюсь, — сказала она. — Но привыкла.

— Это плохо — привыкать к страху.

— Роман. — Она посмотрела на него. — Вы сейчас говорите о себе.

Он молчал.

— Вы боитесь уйти, — сказала она. — И боитесь остаться. И привыкли к этому страху. И это хуже, чем моё.

Он не ответил.

Это был один из немногих разговоров, после которых они долго молчали и не смотрели друг на друга.

Майские

В мае Роман позвонил и сказал, что не сможет — у Саши день рождения, едут на дачу, шашлыки, родственники.

— Конечно, — сказала Кира.

— Ты понимаешь?

— Понимаю.

— Кира—

— Всё нормально. Езжай.

Она положила трубку.

Матвей был у отца на выходных — первый раз за долгое время, Игорь наконец объявился, позвонил, попросил. Кира отпустила — не потому что хотела, а потому что сын имеет право знать отца.

Квартира была пустая.

Она убрала, сходила в магазин, сварила суп. Поела одна. Потом легла читать.

В голове крутилось — шашлыки, день рождения, идеальный отец с щипцами у мангала. Она знала, что это несправедливо — злиться на него за то, что он хороший отец. Знала и всё равно злилась.

Потом перестала злиться. Просто лежала, смотрела в потолок.

В какой-то момент почувствовала странное — не в голове, в теле. Что-то резкое, за глазом. Потом ещё раз.

Она встала, пошла на кухню — выпить воды.

В прихожей — она и сама потом не могла объяснить как — нога подвернулась, она схватилась за стену, но стена не удержала, и она осела на пол.

Боль была не там, где ждёшь от падения.

Она была внутри — в голове, острая, как вспышка. И потом — темнота. Не сразу, постепенно, как уходит свет из комнаты, когда кто-то медленно прикрывает дверь.

Она успела подумать, что телефон остался в комнате.

Больше ничего не успела.

Роман жарит шашлыки

Угли занялись хорошо.

Роман стоял у мангала, держал щипцы, поворачивал мясо. Рядом носилась Сашка с подружкой, визжали о чём-то своём. Марта с сестрой сидели за столом, говорили про врачей, про поликлинику, про то, что всё дорожает.

Обычный майский день.

Он смотрел на угли.

Думал о том, что Кира сейчас одна. Что сказала «всё нормально» тем голосом, которым говорят «не всё нормально». Что надо было позвонить ещё раз.

Потянулся к телефону в кармане.

— Рома, мясо горит, — сказала Марта.

— Не горит.

— Посмотри на правый край.

Он посмотрел. Поправил щипцами.

Телефон остался в кармане.

Кира не ответила вечером.

Он набрал в восемь — гудки. В девять — то же. Написал сообщение: «Как ты?»

Синих галочек не было.

Он подумал — телефон сел, или спит, или просто не хочет отвечать. Второе было похоже на правду — после такого разговора.

Он лёг спать.

Утром позвонили из больницы.

Нашли по телефону — он был последним входящим вызовом до того, как у неё разорвался сосуд в голове. Скорую вызвали соседи — снизу услышали падение.

Роман сидел в машине у больницы и не мог выйти.

Минуту. Две.

Потом вышел.

Коридор

В реанимацию не пускали.

Он сидел в коридоре на пластиковом стуле — там, где сидят люди, которым некуда деться. Медсестра сказала: ждите, врач выйдет. Он ждал.

Думал о том, что вчера жарил шашлыки.

Что телефон был в кармане.

Что она лежала на полу в прихожей, пока он поворачивал мясо щипцами.

Он не мог ни оправдаться перед собой, ни обвинить — просто сидел с этим, и это было тяжелее, чем если бы было что-то одно.

Врач вышел — немолодой, с усталым лицом.

— Вы родственник?

— Нет. Я…

— Коллега, — сказал Роман. Это было неправдой и правдой одновременно.

— Субарахноидальное кровоизлияние, — сказал врач. — Оперировали ночью. Состояние тяжёлое, но стабильное. — Пауза. — Вы знаете, как с ней связаться с родственниками? Сын есть, по документам.

— Сын. — Роман вспомнил. — Матвей. Он у отца на выходных. Я найду контакт.

— Найдите. И — хорошо, что соседи услышали. Ещё час, и разговор был бы другой.

Врач ушёл.

Роман сидел.

Час. Если бы он позвонил в восемь не на телефон, а в дверь. Если бы не убрал телефон в карман у мангала. Если бы.

Но он жарил шашлыки.

Матвея он нашёл через Глеба Звонарёва — тот знал Игоря, Игорь отдал номер. Матвей приехал в больницу к вечеру — пятнадцатилетний, высокий, с мамиными скулами и глазами, в которых был такой страх, что Роман не мог на него смотреть.

— Она выживет? — спросил Матвей.

— Врач сказал — стабильно.

— Это хорошо?

— Это хорошо.

Матвей сел рядом на пластиковый стул. Сидел прямо, руки на коленях. Не плакал.

— Вы с работы? — спросил он.

— Да, — сказал Роман.

Больше они не разговаривали.

Сидели рядом в коридоре — мужчина сорока трёх лет и мальчик пятнадцати — и ждали.

После

Кира пришла в себя на третий день.

Роман не был там — он не имел права быть там, когда она пришла в себя. Там был Матвей, там была соседка тётя Люда, которая оказалась не просто соседкой, а близким человеком.

Он узнал от Глеба.

Написал ей — коротко: «Рад, что живая».

Она ответила через день. Тоже коротко: «Спасибо».

Больше ничего.

Он не стал писать снова.

На работу Кира вернулась в сентябре.

Они встретились в коридоре — она шла с папками, он шёл навстречу. Остановились.

Она выглядела иначе — не хуже, просто иначе. Что-то в ней изменилось — не видно было что, но чувствовалось.

— Привет, — сказал он.

— Привет.

— Как ты?

— Нормально. Голова иногда.

— Матвей?

— Хорошо. Вырос за лето.

Пауза.

— Кира, — сказал он.

— Роман Вадимович, — сказала она. Не жёстко. Просто — Роман Вадимович, и в этом было всё.

— Я хотел сказать—

— Не надо, — сказала она. — Правда, не надо.

Она прошла мимо.

Он стоял в коридоре, смотрел ей вслед.

Папки у неё были тяжёлые — он это видел по тому, как она держала их. Хотел предложить помочь. Не предложил.

Домой в тот вечер он вернулся рано.

Марта была в кухне — что-то готовила, смотрела в телефон. Саша делала уроки в своей комнате, оттуда слышалась музыка.

Обычный вечер.

Он разделся, повесил куртку.

— Есть будешь? — спросила Марта, не поднимая головы.

— Буду.

Он сел за стол.

Марта поставила тарелку, вернулась к плите.

Он смотрел на тарелку.

За окном был сентябрь — серый, с дождём, с запахом мокрого асфальта.

Он думал о том, что Кира лежала на полу в прихожей, и телефон был в другой комнате, и он жарил шашлыки.

Он думал о том, что она сказала «не надо» — и это было справедливо.

Он думал о мостах, которые хотел строить в юности.

Марта что-то сказала из-за плиты — он не услышал.

— Что? — спросил он.

— Говорю, Сашка опять двойку получила по химии.

— Разберёмся, — сказал он.

— Ты поговори с ней. Меня не слушает.

— Поговорю.

Он встал, пошёл к двери Сашиной комнаты. Постучал.

— Чего? — сказала Саша из-за двери.

— Это я. Можно?

Пауза.

— Ну заходи.

Он зашёл.

Дочь сидела за столом, в наушниках, с учебником. Подняла голову, посмотрела на него с тем выражением, с которым подростки смотрят на родителей — между терпением и раздражением.

— Про химию? — спросила она.

— Про химию, — сказал он. — Но не только.

Она сняла один наушник.

— Что ещё?

Роман сел на край её кровати.

— Ничего особенного, — сказал он. — Просто давно не разговаривали нормально.

Саша смотрела на него.

— Ты нормально?

— Нормально.

— Точно?

— Точно.

Она помолчала. Потом сняла второй наушник.

— Ладно, — сказала она. — Рассказывай про химию.

Он рассказывал про химию.

За окном шёл дождь.