Провожала в армию Романа статная, чернобровая Василиса, с которой встречался он без малого полтора года. Вечерами бродили они за околицей Лугового, где клены смыкали над проселком тяжелые кроны, или жгли костры на высоком берегу Истьи, глядя, как струится в черной воде расплавленное золото заката. Случалось, до первых петухов сидели, слушая соловьев, и расставаться не хотелось до щемящей боли в груди.

В последнюю ночь перед проводами небо вызвездило так, будто кто-то рассыпал по бархату пригоршни алмазной крошки. Роман, высокий, чуть сутуловатый парень с вечно растрепанными русыми волосами, держал ладони Василисы в своих горячих руках и говорил сбивчиво, торопливо, словно боялся не успеть:

— Василиска, свет мой, ты только жди меня. Вернусь — и сразу под венец, как перед Богом обещаю. Ни дня тянуть не стану, сразу заявление в сельсовет понесем. Тосковать по тебе стану люто. Говорят, далеко могут отправить, аж к самому океану…

— Ромашка, глупый ты мой, — смеялась Василиса, а у самой в огромных серых глазах стояли слезы, — да куда ж я денусь с подводной-то лодки? Дождусь, ты служи спокойно, ни о чем дурном не думай. Письма тебе стану писать длинные-длинные, каждую неделю буду строчить, а ты уж отвечай, когда минута выпадет свободная. Сашка Свиридов сказывал, там, на флоте, времени в обрез, учения да вахты…

— Ничего, время птицей пролетит. Вернусь — дом построим на дедовском участке у пруда, сад заложим, детей народим троих, а то и четверых, — говорил Роман, обнимая Василису за плечи и чувствуя под пальцами, как быстро-быстро бьется ее сердце.

Когда он провожал ее до калитки, а на крыльце маячила суровая тень ее матери — Ульяны Макаровны, сердце парня всякий раз сжималось в тугой комок. Всю деревню знала эта женщина — громогласная, властная, с тяжелым взглядом из-под кустистых бровей. Работала она бригадиром в колхозе «Заветы Ильича» и держала в кулаке не только полевые работы, но и всю округу. Где шум, где спор, где интрига — там непременно Ульяна.

Она с нескрываемым презрением цедила слова в адрес Романа, стоило Василисе заикнуться о нем:

— Нашла себе жениха — голодранца из рода Морозовых. У них на семерых одни валенки да тулуп драный. Что ты в нем углядела? Глаза у тебя, видать, незрячие. Весь в своего деда-пьяницу пойдет. Слава те Господи, в армию забирают, глядишь, мозги-то и вправятся, а ты его за год и позабудешь…

— Мама, Роман — человек душевный, работящий, руки у него золотые. И что с того, что семья небольшим живет? Зато он вон какой самостоятельный, с пятнадцати лет за плугом ходил, — тихо, но твердо защищала его Василиса.

— Цыц, дуреха! Заступница выискалась… Да что ты в жизни понимаешь? Поживи с мое, тогда и рассуждай будешь. Я тебя уму-разуму учить стану, а ты мне поперек слова молвить смеешь? — Ульяна Макаровна грозно сводила брови, и дочь смолкала, зная крутой нрав матери.

Ульяна на своем складе зерновом была полновластной хозяйкой. Амбары у нее ломились не только от колхозного добра, но и от запасов, что оседали в ее личном хозяйстве: мешки с мукой высшего сорта, бидоны пахучего подсолнечного масла, сахар кусковой, мыло хозяйственное — чего только не было в ее просторном сарае. Многих односельчан она за глаза называла голытьбой, а семью Морозовых и вовсе считала отребьем.

Однако, ежели разобраться по совести, у самой Ульяны никакого особого богатства и не водилось — так, нажитое неправедным путем хранила, радовалась власти своей маленькой. Крепко не любили ее в Луговом за нрав скандальный, завистливый да язык длинный, что мельничным жерновом перемалывал все деревенские новости.

Стоило ей завидеть подруг Василисы, как она тут же шипела им в спину:

— Ишь, нарядилась, хвостом крутит… Догуляется, дохохочется — в подоле принесет матери гостинец незваный.

А если девушка одевала юбку покороче да платье поярче, Ульяна и вовсе распалялась:

— Вырядилась, как на панель… Пойдет, повиляет бедрами-то… Навиляет себе беду раньше срока.

Пришло время расставания. Проводила Василиса своего Романа на сборный пункт, выплакала все слезы у военкомата и твердо обещала ждать. Когда пришло первое письмо со штемпелем Тихоокеанского флота, от счастья не знала, куда себя деть: читала и перечитывала неровные строчки, пахнущие пароходной соляркой и мужским одеколоном. Занесло Романа далеко — на остров Русский, служил он мотористом на сторожевом катере. В каждом письме писал, как тоскует по ней, как перебирает в памяти каждый их вечер, каждое слово. Она отвечала длинными, нежными посланиями, исписанными мелким бисерным почерком. Будто роман в письмах у них складывался — такой теплый и задушевный.

Но однажды Василису будто подменили: проснулась с тяжестью во всем теле, а через неделю поняла — ждет ребенка. Страх ледяной змеей вполз в сердце. Как матери сказать? Та и так Романа на дух не переносила, а тут дитя от него. Ульяна заметила перемену в дочери, когда та уже округлилась и прятать живот стало невозможно. Василиса молчала, как партизан на допросе, и это бесило мать пуще прежнего.

— Да ты, никак, брюхатая?! — взревела Ульяна так, что стекла в горнице зазвенели, а кошка метнулась под печку. — От того голодранца Морозова, от кого же еще! Не зря, не зря таскалась с ним по рощам… Я тебе твердила, дурьей башке, а ты все по-своему! Позор-то какой на мою седую голову!

Много горьких слов выслушала Василиса от матери в те дни, но держалась стойко, как молодой дубок под ветром. Твердо знала: рожать станет, чего бы ей это ни стоило. Тем более, что Роману уже написала, и от него пришло письмо, полное сбивчивой радости, страха и обещаний быть самым лучшим отцом на свете. Ульяне оставалось только смириться, но злобы своей она не убавила, только затаила до поры.

Когда Роман вскрыл конверт и прочитал новость, что станет отцом, его будто громом поразило. Зажав листок в побелевших пальцах, он мерил шагами кубрик — туда-сюда, туда-сюда. Лицо сделалось белее простыни, руки подрагивали.

— Мороз, ты чего? — окликнул его сослуживец, крепыш Гришка Макаров из-под Вологды. — На тебе лица нет. Беда какая стряслась? Ты скажи, мы подсобим, чем можем.

— Не беда… — выдохнул Роман и вдруг расхохотался нервным, счастливым смехом. — Мужики, я отцом скоро буду!

— Братва! — заорал Гришка дурным голосом на весь кубрик. — Все сюда! Мороз батькой стал! Качаем его!

Поднялся шум, гвалт, смех. Романа хлопали по спине, по плечам, жали руки, поздравляли наперебой. А потом, не сговариваясь, подхватили на руки и подбросили к низкому подволоку раз, другой, третий.

— Поздравляем, земляк! — радовался Гришка. — Это дело святое. Вернешься со службы, а дома уже пацан или девчонка тебя заждались. Ты уж теперь вдвойне служи, чтоб сыну за отца не стыдно было.

Но только схлынула радость, как начались дни тревожные. Служба у моряков-тихоокеанцев суровая, походы долгие, и письма от Василисы стали приходить реже. А потом и вовсе наступило молчание — глухое, страшное, на целых два месяца. Роман сходил с ума от неизвестности, не находил себе места, строил догадки одну мрачнее другой.

Молчание

Два месяца — это шестьдесят дней. Роман считал.

Писал каждую неделю — не ждал ответа, просто писал. Про службу, про море, про то, как думает о ней каждый день. Писал про ребёнка — как представляет, каким будет. Просил ответить хоть словом. Просил написать, как она, как малыш.

Ничего.

Гришка говорил — почта с Тихого, сам знаешь, то задержки, то теряется. Роман кивал. Но чувствовал — что-то не то.

На третий месяц написал матери — своей, Нине Павловне. Коротко: передай Василисе, чтоб написала, беспокоюсь.

Нина Павловна ответила быстро. Но написала не то, чего ждал.

«Сынок, Василиса родила в апреле. Мальчик, назвала Павлом. Сама видела её с коляской у магазина. Она тебе не написала? Я думала, ты знаешь. Спросила у неё — почему не пишет, она опустила голову и ничего не сказала. Ульяна Макаровна рядом была, глянула на меня так, что я и не стала допытываться. Ты напиши ей сам, Ромочка. Может, что случилось».

Роман перечитал письмо трижды.

Мальчик. Павел. Апрель.

А он не знал.

Гришка нашёл его в машинном отделении, где Роман сидел на ящике и смотрел в переборку.

— Мороз.

— Чего.

— Есть письмо от тебя. Написанное. Ты его отправишь?

— Нет.

— Почему.

Роман не ответил.

Гришка сел рядом, не спрашивал больше. Просто сидел.

— Сын родился, — сказал Роман наконец. — В апреле. Я узнал сейчас, от матери. Она три месяца не писала.

Гришка помолчал.

— Может, болела?

— Может.

— Может, что случилось — испугалась сказать.

— Может.

— Ты ей написал?

— Нет.

— Пиши.

— Что писать? — Роман повернулся к нему. — Что писать, Гриш? Сын три месяца, а я не знаю даже?

Гришка смотрел на него.

— Писать: я знаю, что сын. Писать: как ты, как он. Писать: жду, когда вернусь. — Пауза. — Остальное потом разберёшься.

Роман встал. Пошёл в кубрик.

Написал.

Письмо

Письмо дошло через три недели.

Он не знал, что Василиса его не получила.

Он не знал многого.

Ульяна Макаровна забирала почту с тех пор, как дочь родила и слегла на неделю с температурой. Сказала — я сама схожу, тебе отдыхать надо. Василиса согласилась — устала, Павлик не спал ночами, сил не было.

Ульяна взяла за привычку забирать почту.

Конверты с штемпелем Тихоокеанского флота она клала в печку. Не читая — сразу. Сухо, быстро, без колебаний. Как будто делала что-то правильное.

Что она говорила себе — никто не знал. Может, говорила: без него лучше. Может: вернётся — ничего хорошего не будет. Может, просто — не пара они.

Но девять писем сожгла.

Девять.

Василиса ждала.

Первый месяц думала — задержалось. Второй — может, разлюбил. Обиделся на что-то. Или нашёл там кого-нибудь — далеко, на острове, другая жизнь. Бывает.

Третий месяц стало труднее думать — Павлик болел, не спал, она не спала. Мать помогала — надо отдать должное, с внуком возилась охотно, хотя и ворчала. Кормила, укладывала, вставала ночью.

— Видишь, как оно, — говорила Ульяна. — Один растишь. Где твой Ромашка-то? Забыл уже, поди.

— Не забыл.

— Ни письма, ни слова.

— Служба у них. Сложно.

— Служба. Два года молчит — служба.

Василиса молчала.

Она писала ему — ещё писала, первые полгода. Про Павлика, про то, как растёт, как улыбнулся первый раз. Отправляла через почту, как всегда.

Не знала, что Ульяна и её письма перехватывала на почте — договорилась с почтальоншей Люськой, дала той муки и масла.

Люська брала — молчала. Куда денешься, Ульяна Макаровна человек серьёзный.

Демобилизация

Роман вернулся в октябре.

Приехал без предупреждения — телеграмму не дал, хотел сюрприз. Хотел увидеть сначала.

Из автобуса вышел на центральной остановке в Луговом, поставил вещмешок на землю. Деревня была та же — клёны пожелтели, пруд у дедовского участка чернел за огородами. Всё своё, знакомое.

Пошёл к Василисиному дому.

Калитку открыл — во дворе была Ульяна Макаровна. Полола что-то у грядок, согнувшись.

Подняла голову. Увидела его.

Выпрямилась.

— Роман, — сказала она. Голос был ровный, без удивления, как будто ждала.

— Ульяна Макаровна. Василиса дома?

Пауза.

— Нету Василисы, — сказала Ульяна.

— Где она?

— Уехала. В город. Год уже как.

Роман смотрел на неё.

— Куда в город?

— На завод устроилась. Павлика со мной оставила пока.

— Павлик здесь?

— Здесь.

— Можно мне его увидеть?

Ульяна долго молчала. Потом сказала:

— Спит сейчас.

— Я подожду.

Она смотрела на него — тем своим тяжёлым взглядом из-под бровей. Потом отвернулась к грядкам.

— Жди, — сказала она.

Он ждал на лавке у крыльца.

Думал о том, что Василисы нет. Что уехала год назад. Что его письма — все его письма — куда-то исчезли. Что её письма тоже исчезли.

Что-то не складывалось.

Он достал письмо матери, перечитал. «Ульяна Макаровна рядом была, глянула на меня так…»

Сидел и думал.

Потом из дома вышел мальчик — маленький, в штанишках и рубашке, с растрёпанными волосами после сна. Остановился на крыльце, смотрел на незнакомого человека.

Роман смотрел на сына.

Павлик был похож на него — не на Василису, на него. Это было странно видеть — вот так, сразу, первый раз.

— Здравствуй, — сказал Роман.

— Здравствуй, — сказал Павлик. — Ты кто?

— Я… — Роман остановился. — Я Роман.

— Роман, — повторил мальчик. Подумал. — А ты к нам приехал?

— Приехал.

— Надолго?

— Пока не знаю.

Павлик сошёл со ступеньки, подошёл ближе. Рассматривал.

— У тебя форма, — сказал он.

— Морская.

— Ты моряк?

— Был моряк. Сейчас уже нет.

— А теперь кто?

Роман смотрел на него.

— Теперь посмотрим, — сказал он.

Правда

Правду он узнал не от Ульяны.

Узнал от Люськи-почтальонши, которая пришла на следующий день с газетами и увидела Романа во дворе. Люська была женщина совестливая — мучилась полтора года, и когда увидела его живого, с вещмешком, что-то в ней сломалось.

Отозвала его за огород.

— Роман, я тебе скажу, — сказала она. — Только ты на меня не злись. Я виноватая тоже, но она мне муки дала и масла, а у меня трое детей.

— Говори.

Люська говорила быстро, не смотрела на него.

— Ульяна Макаровна просила твои письма ей отдавать. Все, что с флота. Я отдавала. И Василисины — тоже. Которые она тебе писала. Я на почте принимала и ей отдавала. Она говорила, что сама отправит.

Роман стоял.

— Сколько писем?

— Много. Я не считала. Много.

— Она сжигала?

Люська опустила голову.

— Не знаю. Наверное.

Роман стоял у чужого огорода в октябрьском воздухе и смотрел на пожухлую картофельную ботву.

— Ладно, — сказал он.

— Ты не злишься?

— На тебя — злюсь. Но сейчас не до того.

Он пошёл обратно.

Ульяна была в доме. Он зашёл, встал у двери.

Она сидела, шила что-то. Подняла голову.

— Ульяна Макаровна, — сказал он. — Вы письма сжигали.

Она смотрела на него.

— Я это знаю точно, — сказал он. — Мне незачем врать, и вам незачем. Скажите мне одно: Василиса знала?

Пауза.

— Нет, — сказала Ульяна.

— Она думала, что я молчу.

— Да.

— И уехала из-за этого.

Ульяна не ответила.

— Где она сейчас? — спросил Роман. — Точный адрес.

Ульяна молчала.

— Это мой сын, — сказал Роман. — И это её жизнь, не ваша. Адрес.

Долгая пауза.

Ульяна встала, подошла к буфету, достала листок. Положила на стол.

Роман взял, посмотрел.

— Спасибо, — сказал он.

Она ничего не ответила.

Он вышел.

Город

Ехал на следующий день — ночным автобусом.

В кармане адрес. В голове — что говорить. Перебирал, откладывал, снова перебирал.

Ничего не складывалось в правильные слова.

Нашёл дом — пятиэтажка, третий этаж. Постоял у подъезда. Поднялся.

Позвонил в дверь.

Долго никто не открывал. Потом — шаги, замок.

Дверь открылась.

Василиса стояла в дверях — в домашнем, с волосами, убранными наскоро. Смотрела на него.

Он смотрел на неё.

Она стала другой — не хуже, просто другой. Что-то в ней изменилось за два года, какая-то твёрдость появилась в лице.

— Роман, — сказала она. Голос ровный, без крика, без слёз.

— Василиса.

— Ты нашёл.

— Нашёл.

Пауза.

— Войдёшь? — спросила она.

— Войду, если можно.

Она посторонилась.

Он вошёл. Маленькая квартира — комната, кухня. На кухонном столе — тетрадь, учебник.

— Учишься? — спросил он.

— На бухгалтера. Заочно.

— Хорошо.

Они сели — она у стола, он у стены.

— Ты знаешь? — спросил он.

— Что?

— Про письма.

Она смотрела на него.

— Нет, — сказала она. — Что про письма?

Роман рассказал. Всё — Люськины слова, девять конвертов в печке, её письма, которые до него не доходили.

Василиса слушала молча.

Он кончил говорить.

Она встала, подошла к окну. Стояла спиной к нему, смотрела во двор.

— Я думала, ты разлюбил, — сказала она наконец.

— Знаю.

— Я думала — Павлик, хлопоты, а ты… — Она замолчала.

— Нет, — сказал Роман.

— Я уехала, потому что не могла там больше. Видеть её каждый день и думать — вот, ты виноватая, что он молчит.

— Ты ни в чём не виноватая.

— Знаю теперь.

Она обернулась.

— Что ты хочешь? — спросила она. Прямо, без украшений.

Роман смотрел на неё.

— Я хочу сына знать, — сказал он. — И тебя. Если ты позволишь.

— Это не просто.

— Знаю.

— После всего этого — не просто.

— Знаю, Василиса.

Она молчала долго. Смотрела на него — с той твёрдостью, которой раньше не было.

— Ты где жить будешь?

— В Луговом пока. Потом видно.

— К ней под крышу не пойду, — сказала Василиса. — Никогда.

— Не надо, — сказал Роман. — Дедовский участок у пруда мой. Дом строить буду. Сам.

Пауза.

— Один?

— Один начну. Дальше видно.

Василиса смотрела на него.

— Павлик тебя ждёт, — сказала она. — Я ему не говорила про тебя почти ничего. Только что отец на флоте служит.

— Я знаю. Я с ним вчера говорил.

— Он тебе понравился?

Роман помолчал.

— Он на меня похож, — сказал он.

Что-то в лице Василисы дрогнуло — не сломалось, просто дрогнуло. Она отвернулась обратно к окну.

— Приезжай в воскресенье, — сказала она. — Я Павлика привезу к маме. Там и поговорите нормально.

— Хорошо.

— И… — Она помолчала. — Спасибо, что приехал.

— За что спасибо.

— За то, что не отступил.

Роман встал.

— Я в армии был, — сказал он. — Отступать не учили.

Он ушёл.

На улице был октябрь — рыжий, ветреный. Листья летели с тополей вдоль дороги.

Роман шёл к автобусной остановке и думал о дедовском участке у пруда. О том, что фундамент можно заложить ещё до морозов. О том, что руки у него рабочие — с пятнадцати лет за плугом, потом два года на флоте.

О том, что Василиса сказала — приезжай в воскресенье.

О том, что Павлик спросил: ты к нам приехал надолго?

Он тогда сказал — пока не знаю.

Теперь знал.