Бывший разбойник стал хозяином Маньчжурии — а его взорвали в поезде так чисто, что виновных ищут уже сто лет. Кто стоял за этим на самом деле?
Введение
Представьте человека, который не умел читать. Который начинал свой путь обыкновенным разбойником в маньчжурских сопках, грабил караваны и прятался от полиции. А закончил — хозяином территории размером больше Франции и Германии, вместе взятых, верховным правителем целого государства, генералиссимусом в расшитом золотом мундире.
Это не сюжет авантюрного романа. Это подлинная биография Чжан Цзолиня — человека, которого современники описывали почти кротким с виду, невысоким и худым. Поди разгляди в этом тихом, вкрадчивом человеке того, кто держал в кулаке три северо-восточные провинции Китая и диктовал условия целым империям.
А ранним утром 4 июня 1928 года его литерный поезд взлетел на воздух под Мукденом. Маршал погиб через несколько часов в госпитале, не приходя в сознание. Вместе с ним оборвались жизни ещё семнадцати человек.
С тех пор прошёл почти век. Японский трибунал вынес свой вердикт ещё в конце сороковых годов. Историки, казалось бы, разложили операцию по косточкам — найдены имена исполнителей, описана схема подрыва, восстановлена хронология минуты за минутой. Дело можно было бы считать закрытым.
Если бы не одна неприятная деталь, всплывшая много позже. Один из главных свидетелей обвинения на токийском трибунале, как выяснилось, прошёл перед тем через советский плен — и есть основания полагать, что показания, утопившие японских офицеров, ему помогли сформулировать совсем другие люди.
Так подлинная картина одного из самых громких политических убийств XX века начинает рассыпаться, как карточный домик. Кто на самом деле подвёл смертельный заряд под поезд маршала — японские офицеры, действовавшие на свой страх и риск, или советская разведка, давно мечтавшая убрать опасного соседа? Эта история — попытка распутать узел, который, возможно, никому уже не суждено развязать до конца.
От разбойника до маршала — путь Чжан Цзолиня к власти
Биография Чжан Цзолиня читается как путеводитель по самым бурным десятилетиям китайской истории. Родившись в крестьянской семье, он не получил никакого систематического образования и оставался неграмотным практически всю жизнь — факт, который ничуть не помешал ему впоследствии управлять государством размером с половину Европы.
В молодости Чжан промышлял разбоем в маньчжурских сопках — в буквальном смысле слова был хунхузом, как называли в тех краях бандитов с большой дороги. Времена были смутные, и переход от разбоя к военной службе в Китае рубежа веков не считался чем-то из ряда вон выходящим: многие региональные правители той эпохи начинали именно так.
Во время русско-японской войны Чжан воевал на стороне Японии — японцы охотно нанимали местных хунхузов для диверсионных рейдов по русским тылам, благо те прекрасно знали местность и умели действовать без лишнего шума. Этот эпизод оказался поворотным: после войны бывший разбойник переоделся в генеральский мундир и начал восхождение по карьерной лестнице с поразительной скоростью.
К двадцатым годам XX века Чжан Цзолинь стал полновластным хозяином трёх северо-восточных провинций Китая — региона, который западные историки знают под названием Маньчжурия. Эмигрант Пётр Балакшин, никогда не питавший к маршалу особых симпатий, описывал его коротко и емко: человек вкрадчивый, с виду мягкий, но неуклонно идущий к своей цели.
Природная хитрость, выдержка и поддержка японских покровителей позволили этому бывшему бандиту удержаться на плаву там, где десятки других региональных правителей теряли власть, а часто и жизнь. К 1927 году Чжан Цзолинь официально провозгласил себя великим маршалом военного правительства Китайской Республики — формально он стал главой всего государства, пусть и весьма условно объединённого.
Но чем выше поднимался бывший разбойник, тем больше врагов он приобретал — и не только среди соперничающих региональных правителей Китая.
Камень преткновения — железная дорога и нарастающий конфликт с Москвой
Поперёк дороги у этого хитреца оказалась Москва — и причиной стала вполне конкретная, приземлённая вещь: железная дорога.
Китайско-Восточная железная дорога связывала Читу с Владивостоком через китайскую территорию и считалась совместным советско-китайским хозяйством — наследием ещё царских договорённостей, перешедшим по сложной правовой логике в общее управление. Мукденские войска Чжан Цзолиня активно пользовались дорогой для перевозки солдат и военного снаряжения, но платить за это упорно не желали.
К концу 1925 года долг перевалил за четырнадцать миллионов рублей — сумма по тем временам совершенно несусветная. Советский управляющий дорогой Александр Иванов терпел долго, но в какой-то момент терпение лопнуло, и движение по дороге было остановлено.
Дальше события понеслись по нарастающей, как это обычно бывает в подобных конфликтах: ни одна сторона не желала уступать первой. Китайские солдаты явились на станцию и завернули гружёный состав, силой настаивая на его отправке. Самого Иванова в январе 1926 года попросту арестовали, и фактический контроль над дорогой оказался в руках маршала.
С этого инцидента всё и закрутилось. Чжан Цзолинь демонстративно объявил, что не желает видеть в Китае советского полпреда Карахана. Его солдаты обыскивали советские торговые конторы, а весной 1927 года добрались и до посольства в Пекине — оттуда вынесли мешки с документами, шифровальными книгами и списками действующей агентуры. Удар по советской разведывательной сети получился чувствительным и крайне болезненным.
Заодно с этим маршал расправился с группой китайских коммунистов — среди них погиб и один из основателей компартии Китая Ли Дачжао. По территории Маньчжурии распространялись листовки армии маршала, в которых большевизм описывался без всяких дипломатических иносказаний: как явление, что «идёт подобно ядовитым змеям и хищным зверям».
Для Кремля Чжан Цзолинь давно превратился в занозу, которую пора было извлекать любыми средствами.
Первая попытка — провал диверсанта на станции Пограничная
В апреле 1926 года Политбюро по предложению Сталина приняло особое решение в отношении маршала. Формулировка документа была дипломатически вежливой: за бесчинства против советского полпредства ответственность «будет нести лично Чжан Цзолинь».
В переводе с официального языка партийных документов на язык реальной политики эта фраза означала одно: терпение Москвы окончательно кончилось. А чем подобные решения Политбюро оборачивались для своих адресатов, в советской столице знали хорошо.
Первую попытку устранения маршала поручили опытному диверсанту Разведывательного управления Христофору Салныню. Латыш по происхождению, он действовал в Харбине под прикрытием личности богатого коммерсанта по фамилии Фогель и подписывал свои донесения в Центр конспиративной кличкой «Гришка».
Замысел на бумаге выглядел безупречно. Мину планировалось пронести во дворец маршала в Мукдене и привести её в действие ночью, во время концерта оркестра, где у Салныня имелись свои надёжные люди. Доставить смертоносный груз взялся агент Леонид Бурлаков. В сентябре 1926 года он сошёл на станции Пограничной с чужим паспортом, чтобы передать мину связному.
Вот только связной к тому моменту уже находился под плотным наблюдением людей маршала.
Полиция нагрянула в вагон, обшарила его и обнаружила адскую машинку. Бурлакова арестовали, но на первом же допросе он сумел совершить побег и в нескольких верстах от станции бросился искать укрытия у будки путевого стрелочника, умоляя того спрятать его за щедрое вознаграждение. Стрелочник кивнул, согласился, усадил беглеца — а сам тихо отправился за стражей.
Бурлакова жестоко избили и этапировали в Харбин. Москва немедленно отреклась от своего агента, объявив его «белобандитом» — своих провалившихся людей советская разведка в подобных делах никогда официально не признавала. Харбинский суд приговорил Бурлакова к девяти годам каторжных работ. На свободу он вышел лишь в 1930 году, когда его обменяли на пленных китайских офицеров.
Первая попытка устранить маршала закончилась громким провалом. Но в Москве от своих планов не отступились.
Эпоха нарастающей угрозы — переговоры маршала с японцами
В 1928 году ситуация обострилась с новой силой. Чжан Цзолинь через своего сына Чжан Сюэляна повёл секретные переговоры с японцами о создании собственной «независимой Маньчжурии» — то есть фактически о выходе своих территорий из-под формального контроля китайского центрального правительства под японским патронажем.
О тайных переговорах быстро узнал харбинский резидент Иностранного отдела ОГПУ Наум Эйтингон — фигура, которая впоследствии станет широко известна в совершенно ином качестве: именно он организует ликвидацию Льва Троцкого в Мексике и дослужится до генеральского звания в советской госбезопасности. Эйтингон немедленно отстучал тревожную телеграмму в Москву.
В советской столице в этих переговорах увидели прямую и серьёзную угрозу дальневосточным рубежам страны. Появление прояпонского анклава прямо у советской границы, да ещё на территории, через которую проходила важная для СССР железная дорога, выглядело стратегически недопустимым. Приговор маршалу был подтверждён вторично, причём, по имеющимся данным, дело на этот раз поручили совместно Эйтингону и Салныню.
Растущее напряжение на дальневосточных рубежах накладывалось на общую нервозность советского руководства тех лет — страна напряжённо следила за любыми признаками иностранного вмешательства в дела соседних с ней территорий, а фигура непредсказуемого маршала, ведущего собственную игру одновременно с японцами, китайскими националистами и Москвой, вызывала всё большее раздражение.
И вот тут начинается самое тёмное место всей этой истории.
Тот самый день — взрыв под Мукденом
В ночь на 4 июня 1928 года литерный поезд маршала отошёл от пекинского перрона. Длинный синий состав тянулся за паровозом, в отдельном салон-вагоне ехал сам Чжан Цзолинь, а вдоль железнодорожных путей на каждой версте стояли его солдаты, обеспечивая, казалось бы, надёжную охрану.
В начале шестого утра, когда состав приближался к виадуку под Мукденом, под салоном маршала прогремел взрыв такой силы, что вагон разнесло в щепы. Чжан Цзолиня вытащили из обломков тяжело изувеченным, и через несколько часов он скончался уже в госпитале, не приходя в сознание. Вместе с ним погибли ещё семнадцать человек.
Виноватых, на первый взгляд, нашли почти сразу. Заряд оказался заложен в точке, где Южно-Маньчжурская железная дорога пересекалась с Пекин-Мукденской — а этот конкретный участок пути охраняли именно японские караулы. Логика расследования выглядела железной: китайские посты маршала остались позади по маршруту следования поезда, а земля под виадуком находилась под японской стражей. Значит, и диверсия должна была быть японской.
К тому же мотив у Токио действительно был налицо. Маршал в последнее время стал непослушен, заигрывал с американцами, демонстрировал признаки самостоятельной политики, а влиятельной Квантунской армии давно хотелось прибрать Маньчжурию к рукам без помощи капризного и всё менее предсказуемого местного союзника.
И японская версия событий далеко не голословна. Современные историки разложили её по косточкам в мельчайших деталях. Операцию задумал и провёл полковник Квантунской армии Комото Дайсаку с небольшой группой офицеров — действуя, по всей видимости, без всякой санкции из Токио.
Под рельсы заговорщики уложили около двух сотен килограммов взрывчатки, а чтобы свалить вину на китайских националистов, подбросили на пути два тела с фальшивыми документами, якобы принадлежавшими гоминьдановским агентам, и оружием. Историк Дэнни Орбах описывал Комото человеком дерзким, лихим, но крайне непослушным — из тех офицеров, кому быстро становится скучно от размеренной гарнизонной службы и кто склонен решать стратегические вопросы собственными радикальными методами.
Дело впоследствии заминали так неуклюже, что из-за этого скандала в Токио слетел весь кабинет премьер-министра Танаки — император остался крайне недоволен тем, как высшее военное руководство пыталось скрыть истинные обстоятельства произошедшего от гражданского правительства.
Тайна, которая не закрывается даже спустя десятилетия
Окончательную точку в деле, казалось, поставил Токийский трибунал в конце сороковых годов. Японская вина прозвучала из уст самих японцев — причём на самом высоком уровне.
Генерал Рюкити Танака показал под присягой, что устранение маршала «планировалось старшим штабным офицером Квантунской армии полковником Кавамото» — Кавамото и Комото, к слову, один и тот же человек, просто в разных источниках встречается разнобой в передаче его имени на русский язык. Адмирал Окада добавил к этому, что подрыв устроили офицеры штаба, нарочно «изолировав» собственного командующего, чтобы развязать себе руки для самостоятельных действий.
Казалось бы, вот и финальная точка: виновные названы публично, под присягой, признание подтверждено несколькими независимыми свидетелями высокого ранга. Дело можно закрывать.
Но история оказалась с серьёзным подвохом. Когда советские архивы спустя десятилетия чуть приоткрылись, выяснилась крайне пикантная деталь. Генерал Рюкити Танака, главный обличитель японцев на токийском трибунале, перед тем прошёл через советский плен. По ряду свидетельств историков, именно там его и завербовали — а показания, которые он впоследствии давал в Токио, были такими, какие требовались Москве.
Если это действительно так, вся прежняя стройная картина переворачивается с ног на голову. А что, если на скамью подсудимых посадили именно тех людей, на которых выгодно было свалить вину чужими руками, а настоящие исполнители операции тихо состарились с орденами на груди, так и не понеся никакой ответственности?
Эту альтернативную версию событий в России всерьёз озвучили уже на рубеже XX и XXI веков. Историк Дмитрий Волкогонов, изучавший самые закрытые архивные документы советской эпохи, обронил об Эйтингоне осторожную фразу о том, что в его биографии «есть эпизоды, связанные с делом Чжан Цзолиня». Формулировка предельно деликатная, но крайне многозначительная для специалиста такого уровня.
Затем появились публикации, прямо называвшие Эйтингона и Салныня организаторами покушения на маршала, причём отмечалось, что у Салныня была подходящая агентурная сеть в Маньчжурии для того, чтобы выстроить операцию так, чтобы подозрение легло именно на японцев. Отголосок этой версии добрался даже до некоторых западных книг, посвящённых истории Мао Цзэдуна и его эпохи.
И всё же не стоит спешить полностью хоронить японскую версию событий. Твёрдых документальных доказательств советского следа так до сих пор и не появилось. Ни подписанного приказа, ни итогового отчёта исполнителя в архивах никто никогда не предъявил публично. Британская энциклопедия и большинство западных справочных изданий продолжают придерживаться версии о «японских экстремистах» даже десятилетия спустя после публикации первых альтернативных гипотез.
Серьёзные историки, в частности Хироаки Куромия, высказывались об этой дилемме предельно осторожно: Сталин в Китае той эпохи действительно мастерски играл на чужих руках и чужих стратегических промахах, но играть на промахах противника и собственноручно подводить взрывной заряд под чужой поезд — всё-таки разные по своей сути вещи, требующие совершенно разного уровня доказательств.
Заключение
Спустя почти сто лет после взрыва под Мукденом единого ответа на главный вопрос этой истории так и не существует. Кто-то винит японскую Квантунскую армию и приводит документальные свидетельства токийского трибунала. Кто-то указывает на советскую разведку и ссылается на странную судьбу главного свидетеля обвинения, прошедшего через советский плен. И каждая сторона кивает на собственные архивные бумаги, которых, впрочем, недостаточно ни для одной из версий, чтобы поставить окончательную точку.
Возможно, самый важный урок этой истории заключается именно в этой неопределённости. Большая политика XX века нередко устраивала свои самые громкие драмы в густом тумане, не оставляя потомкам ничего, кроме обрывочных свидетельств, противоречивых архивов и горстки косвенных намёков. История, которую мы привыкли воспринимать как точную науку с ясными причинно-следственными связями, временами оказывается ближе к детективу без финальной разгадки.
И есть в этой истории ещё одна горькая ирония, которую трудно не заметить. Кто бы ни стоял за тем взрывом — японские офицеры-заговорщики или советские разведчики, — операция в любом случае обернулась полным провалом для своих организаторов. Маршала убрали идеально, технически безупречно. А вот политического результата это убийство не принесло никому из вероятных заказчиков.
Сын маршала, Чжан Сюэлян, не убоялся и не смирился перед новыми хозяевами положения. Уже в конце 1928 года он присягнул на верность Чан Кайши, осенью следующего года решительно сцепился с Красной армией в конфликте вокруг той самой железной дороги, а ещё через два года Маньчжурию без единого выстрела поглотила непосредственно сама Япония, приведя к советским рубежам куда более мощную и опасную Квантунскую армию. Идеально убранный маршал, выходит, оказался куда удобнее и нужнее своим противникам живым, чем мёртвым.
Эта история — отличное напоминание о том, что даже самая безупречно спланированная политическая операция способна обернуться против собственных организаторов самым неожиданным образом. А ещё — о том, как осторожно нужно относиться к историческим версиям, выглядящим слишком гладкими и завершёнными: жизнь почти никогда не укладывается в простую и ясную схему «виновный найден, дело закрыто».
Как вам кажется, читатель: чьих рук это было дело — японских заговорщиков или советской разведки? Поделитесь своим мнением в комментариях, и расскажите эту историю тем, кому интересны подлинные тайны политических убийств XX века, которые так и не получили окончательного объяснения.
Если вас увлекла эта история, советуем также прочитать о судьбе Наума Эйтингона — человека, чьё имя всплывает в этой истории лишь эпизодически, но который позже организует одно из самых известных политических убийств столетия, ликвидацию Льва Троцкого в Мексике. Его биография — отдельная и не менее захватывающая глава той же беспощадной эпохи.