Было это в самом начале семидесятых, когда страна ещё дышала ритмами больших строек, а в глухих таёжных посёлках время тянулось густое, как свежий мёд. Жили у нас в Черёмушках, посёлке, зажатом между вечнозелёными сопками и своенравной рекой Безымянкой, Тимофей да Анна. Дома их стояли на Первомайской улице, разделённые лишь старым запущенным садом тётки Прасковьи, который отгораживал одно крыльцо от другого. Росли на одних глазах, словно два подсолнуха, тянущихся к одному солнцу. Он — парень крепкий, с широкими ладонями механика, с вечным машинным маслом под ногтями и глазами, в которых плясали бесовские золотые искорки. Она — гибкая, как молодой тальник, с тяжёлой косой цвета воронова крыла до самого пояса. Нрав имела тихий, говорила мало, но если уж смотрела своими омутовыми глазами — становилось ясно: за этой тишиной стоит такая внутренняя сила, что любые бури об неё разобьются, как о гранитный утёс.

Собирались они пожениться. Всё уж было готово к свадьбе, назначенной на середину июня, на самый солнцеворот. Соседки во главе с моей незабвенной матушкой, Пелагеей Марковной, с ног сбились: пекли расстегаи с рыбой, да такие, что тесто дышало и пело в печи; гнали можжевеловую настойку по рецепту прабабки-знахарки, разливая её по бутылям тёмного стекла. Мать Тимофея, Анфиса Тихоновна, светлая ей память, царство небесное, билетёршей в клубе работала, но связи имела фантастические. Где-то в краевом центре, отстояв многодневную очередь и пустив в ход всё своё недюжинное обаяние, она достала отрез чистейшей синей бостони — костюм сыну справила. Когда Тимофей примерил его впервые, мы все ахнули: не парень, а картинка из модного журнала, хоть сейчас под венец.

Оставалась до свадьбы всего неделя. Казалось бы, живи да радуйся, впитывай этот звенящий предсвадебный воздух, настоянный на сирени и ожидании счастья.

Но судьба, как известно, плетёт свои узлы именно тогда, когда нить кажется самой ровной. В то утро, помню, туман был — не видать ни зги, даже петухи охрипли, не могли рассвет прокричать. Тимофей стоял возле нашего фельдшерского пункта, привалившись плечом к старой лиственнице. В пальцах, побелевших от напряжения, он мял казённый серый листок. Не просто держал, а именно мял, будто пытался стереть в труху написанное там, превратить страшные буквы в пыль. Лицо у парня осунулось махом, с него сошёл весь румянец, и проступило то, что обычно скрыто за молодостью — суровая, безжалостная зрелость.

— Всё готово уже, Марковна, — сказал он тогда, заметив меня на крыльце. Голос был глухой, не звенел, как обычно, а доносился словно со дна глубокого колодца. Улыбка на губах ещё висела, но была она мёртвая, приклеенная, а в глубине расширенных зрачков медленно разливалась такая чёрная, вселенская тоска, что мне стало не по себе. — Гости приглашены. Дед Архип свою гармонь трофейную, немецкую, обещался принести…

Он замолчал, тяжело сглотнул так, что кадык дёрнулся вниз и замер, переламывая спазм. И тихо, почти шёпотом, на грани слышимости, на выдохе добавил:

— А теперь всё… всё рушить. Отменять.

Он снова покрутил в руках повестку, и я заметила, что бумага пошла по сгибам белыми полосами, готовая порваться.

— На неделю бы позже пришла… всего на неделю… — прошептал он куда-то в пространство, в туман, словно торговался с невидимым судиёй.

Анна тогда подошла к нему неслышно, как умеют ходить только очень любящие женщины — не потревожив даже воздуха вокруг любимого. Положила свою тонкую, но сильную ладошку ему на рукав, туда, где билась жилка у запястья. Не плакала, нет. Не заламывала рук, не причитала, как принято у баб в минуты отчаяния. Только смотрела на него снизу вверх так, что у меня, старой, видавшей виды фельдшерицы, предательски защипало в носу.

Глава 2. Повестка

Анна стояла рядом, не убирая руку с его рукава. Тимофей смотрел мимо неё, в туман, будто там, за белой пеленой, можно было спрятаться от этой бумажки. Я, Пелагея Марковна, стояла на крыльце фельдшерского пункта и не знала, куда деться. Неудобно было смотреть на такое.

— Тимош, — тихо сказала Анна. Голос ровный, как всегда. — Пойдём домой. Холодно.

Он кивнул, но не двинулся. Только скомкал повестку в кулаке и сунул в карман гимнастёрки. Потом тяжело опёрся на костыли — те самые, что принёс из госпиталя после ранения под Хабаровском. Нога ещё плохо гнулась, хотя врачи говорили — повезло.

Они пошли по улице. Анна чуть впереди, чтобы не видеть, как он ковыляет. Соседки уже выглядывали в окна. Тётя Прасковья из своего сада даже грабли бросила.

— Что, призвали опять? — крикнула она вслед.

Тимофей не ответил. Анна только голову ниже опустила.

Глава 3. Вечер в доме Тимофея

В доме у Тимофея было тесно и пахло щами. Анфиса Тихоновна металась по кухне, вытирала руки о передник и всё время повторяла:

— Да как же так… неделю всего… свадьба же…

Тимофей сел на лавку, вытянул больную ногу. Костыли поставил у печки. Анна села рядом, молча налила ему чаю. Руки у неё не дрожали.

— Мам, не суетись, — сказал он глухо. — Отменяем всё. Гостей предупредим.

Анна подняла глаза.

— Ничего мы не отменяем.

Все замерли. Даже я, заглянувшая «по делу», как будто лекарство принести, остановилась в дверях.

— Ань, ты что? — Тимофей посмотрел на неё тяжело. — Я на костылях. Через месяц в часть. А потом… кто знает. Может, вообще не вернусь.

Анна поставила кружку на стол так аккуратно, будто это было самое важное дело в жизни.

— Я сказала — не отменяем. Свадьба будет. А служить… вместе как-нибудь.

Анфиса Тихоновна села на табуретку и заплакала. Тихо, по-старушечьи.

Глава 4. Слухи по посёлку

На следующий день весь Черёмушки гудел. У магазина, у реки, у клуба — везде только и разговоров.

— Красавица-то наша, Анна-то, неужто за калеку останется? — шептала тётя Клавдия, жена бригадира.

— Месяц, от силы два, и сбежит. Кто её осудит? Молодая, здоровая.

— А Тимофей-то как? Совсем голову потерял после ранения.

Я слышала это всё, когда шла за хлебом. Молча кивала. Знала я Анну с пелёнок. Не такая она.

Вечером Анна пришла ко мне в пункт. Щёки чуть розовые от мороза.

— Марковна, у вас бинты есть хорошие? Тимошке ногу перевязать надо.

Я дала. И спросила прямо:

— Ань, ты уверена?

Она посмотрела своими омутовыми глазами.

— Уверена. Он меня ждал два года, пока сам служил. Теперь моя очередь.

Глава 5. Подготовка несмотря ни на что

Свадьбу не отменили. Анна сама ходила по соседям, говорила спокойно:

— Всё как планировали. Тимофей поедет служить, а я здесь ждать буду.

Тимофей сначала злился. Сидел дома, курил самокрутки одну за другой, ногу растирал.

— Зачем тебе это? — спрашивал он её по вечерам. — Найдёшь себе здорового. Вон, Санька из леспромхоза всё на тебя смотрит.

Анна шила подвенечное платье. Руки летали над тканью.

— Санька мне не нужен. Ты мне нужен.

Однажды он не выдержал. Бросил костыль об пол.

— Посмотри на меня! Кому я такой нужен? На костылях, да ещё и в армию опять!

Анна встала, подошла. Подняла костыль, поставила рядом. Потом обняла его за плечи и прижалась лицом к груди.

— А я нужна тебе? — спросила тихо.

Он замолчал. Только руки его дрожали, когда обнимал её в ответ.

Глава 6. Свадьба

Свадьба была в середине июня. Солнце стояло высоко, комары звенели. Гостей собралось полно, хоть и шептались за спиной.

Тимофей в своём синем бостоновом костюме сидел за столом, нога на табуретке. Лицо напряжённое. Анна в белом платье, которое сама сшила, выглядела так, что даже самые злые языки замолчали.

Когда гармонь заиграла, Анна сама подошла к нему. Протянула руку.

— Пойдём танцевать.

— Ань, я не могу…

— Можешь. Держись за меня.

Они вышли в круг. Он опирался на неё, костыли оставил. Медленно, неловко, но пошли. Весь посёлок смотрел. Кто-то вытирал слёзы.

Анфиса Тихоновна шептала мне:

— Господи, какая же она у нас…

Глава 7. Первые дни после свадьбы

После свадьбы Тимофей уехал через неделю. Анна проводила его до автобуса. Стояла, пока пыль не осела. Потом вернулась домой и принялась за дела. Огород, корова, работа на почте — всё на ней.

Письма от Тимофея приходили редко. Он писал мало, всё больше про то, как тяжело на учениях, как нога ноет.

Однажды пришло письмо, где он написал: «Не жди меня, Ань. Найди себе нормального. Я не хочу тебя тянуть вниз».

Анна прочитала. Села у окна. Потом взяла бумагу и ответила. Я видела письмо позже — она показала.

«Ты меня не тянешь. Ты меня держишь. Жду. Твоя Анна».

Глава 8. Год ожидания

Год тянулся долго. Зимой в посёлке снег по крыши, летом комары. Анна похудела, но глаза всё такие же сильные.

Соседки иногда подкатывали:

— Ань, ты молодая. Жизнь одна. А он там…

Она только улыбалась вежливо и продолжала своё.

Когда Тимофей вернулся через год, его встречали на остановке. Хромал сильнее, но шёл сам. Анна стояла впереди всех. Подошла, обняла крепко, при всех.

— Домой, — сказала просто.

Глава 9. Ночь откровений

В первую ночь дома Тимофей не спал. Сидел на крыльце, курил. Анна вышла, накинула платок.

— Что не спишь?

— Комплексы эти… — буркнул он. — Все смотрят, как на убогого. И ты… зачем тебе это?

Анна села рядом. Долго молчала. Потом взяла его руку и положила себе на живот.

— Потому что я беременна, Тимош. Уже три месяца.

Он замер. Костыль упал с крыльца.

— Что?..

— Сын будет. Или дочь. Неважно. Главное — наш.

Тимофей заплакал. Впервые за всё время, что я его знала. Молча, плечи тряслись. Анна просто обнимала его и гладила по спине.

Глава 10. Новая жизнь

Комплексы у Тимофея исчезли не сразу. Но исчезли. Он начал работать в мастерской, потом стал бригадиром. Анна родила сына — крепкого парнишку, которого назвали Сергеем. Второго — дочку Леночку.

Посёлок постепенно перестал шептаться. Теперь говорили с уважением: «Вот это жена. Настоящая».

Тимофей иногда по вечерам смотрел на Анну, когда она качала колыбель, и в глазах его уже не было той чёрной тоски. Была благодарность и любовь, крепкая, как таёжный кедр.

А я, старая фельдшерица, иногда захожу к ним. Сижу на том же крыльце, пью чай и думаю: вот оно, настоящее. Не в красивых словах, а в том, как человек остаётся, когда всем кажется, что пора бежать.

Жизнь в Черёмушках шла своим чередом. Река Безымянка шумела, сопки стояли стеной. А в доме на Первомайской улице было тепло. Даже когда за окном выл ветер и стучал мороз.