«Не будем стрелять в спящих»: история одной фронтовой легенды
Эпизод, который мог бы стать сценой из фильма
Этот эпизод выглядит как готовая сцена для кино о войне и человечности. Изнурённые окруженцы, четверо спящих врагов, благородный командир, опустивший оружие, и бездушный трибунал, готовый покарать за милосердие.
Автор этой истории — Даниил Гранин, фронтовик, живой классик, соавтор знаменитой «Блокадной книги». Казалось бы, его словам грех не верить. Но нашёлся другой ветеран, Владимир Бушин, который взялся за эту красивую историю и разобрал её по винтикам. И от красивой легенды начали отваливаться кусок за куском.
Три строчки, породившие спор
В своей поздней книге «Человек не отсюда», вышедшей в 2014 году, Гранин вспоминал:
«Самое начало войны. Мы наткнулись на четырёх немецких солдат. Они, уставшие, грязные, свалились в кусты и спали».
Картина вырисовывается совершенно кинематографическая. Лес, измотанные бойцы пробираются к своим, и вдруг впереди, в кустах, серые мундиры. Стволы сами поднимаются, пальцы ложатся на спусковые крючки, и все глаза поворачиваются к командиру, а тот глядит на спящих и медленно качает головой.
— Не будем стрелять в спящих, — негромко говорит он.
— А проснутся? — кто-то из бойцов, не опуская винтовки, кивнул на ближайшего немца.
Командир молча поправил ремень и махнул рукой — уходим, мол.
— Проснутся и дальше воевать пойдут, — буркнул боец уже ему в спину.
Дальше у Гранина следует фраза, ради которой, похоже, весь эпизод и писался: «Его тогда чуть не отдали под суд».
Читателю предлагалось ужаснуться: выходило, что военная машина готова была сломать человека за самое естественное движение души.
Владимир Бушин берётся за перо
Но тут на сцену вышел другой фронтовик — Владимир Бушин, воевавший с 1942 года и прошагавший от Калуги до Кёнигсберга. Он прочёл книгу Гранина с карандашом в руке и посвятил ей целую главу в своей «Пятой колонне».
Первое его недоумение было простым:
— Кто эти «мы»? Разведчики, политотдельцы, остатки разбитой роты? Какая часть, какой фронт?
Ничего этого Гранин не сообщил. Бушин язвительно замечал, что подобная безымянность делает рассказ неуязвимым для проверки.
Следом старый солдат спрашивал: откуда в «самом начале войны» взялись четверо немцев, которые «уставшие, грязные, свалились в кусты»? Лето 1941-го было для Вермахта временем победного марша. Его пехота катила по нашим дорогам на грузовиках и мотоциклах. А грязными и шатающимися от усталости из лесов выходили наши окруженцы. Зеркально перевёрнутая картинка вызывала у фронтовика оторопь.
почему их не взяли в плен?
Ехиднее всего Бушин прошёлся по третьему пункту. Хорошо, в спящих не стреляли. Но кто мешал их разоружить и взять в плен? Четверо беспробудно спящих солдат противника — это подарок судьбы, готовые «языки», за которых полагались награды и отпуск домой.
У Гранина об этом ни слова. Бушин не отказал себе в удовольствии съязвить: гуманисты «даже не разоружили их (об этом ни слова), чтобы не нарушить сладкий сон оккупантов» .
Был у него и довод потяжелее иронии:
«Но разве на рассвете 22 июня немцы обрушили бомбы не на спящих? И не на четверых здоровых захватчиков и убийц на чужой земле… а на десятки, на сотни тысяч жителей Минска, Одессы, Бреста, мирно спавших в своих родных городах на родной земле…»
Тут полемист бил наотмашь. Та война с первых своих минут велась против спящих, и немецкие лётчики угрызениями совести не мучились.
Литературный приём или фронтовая правда?
Нашлось в разборе место и Толстому. Бушин вспомнил князя Андрея, который называл явившихся в Россию французов преступниками и требовал не брать их в плен. В спящего, спору нет, не выстрелил бы ни один порядочный человек. Да только выбор у командира был богаче, чем пальба или тихий уход. Третий путь, самый очевидный для лета 41-го, звучал просто: растолкать, связать и довести до штаба .
Манеру коллеги Бушин проверил и на соседнем эпизоде. Там гранинская группа отлёживалась в придорожной канаве и смотрела, как двое конвоиров-«велосипедистов» гонят мимо колонну в полтысячи наших пленных. «Мы решили подстрелить охрану», — вспоминал Гранин, но затею оставили, потому что «в лицах их читалось поражение» .
Бушин лишь пожимал плечами: полтысячи мужчин, способных смять двух конвоиров голыми руками, понуро брели в неволю, а наблюдатели из канавы читали у них по лицам то, что хотели прочесть.
Существовал ли трибунал?
Фамилии командира в эпизоде нет. Нет номера части, даты и документа. Есть одно глухое «чуть не отдали под суд» — формула, очень удобная, поскольку несостоявшийся суд не оставляет бумаг.
Грозить командиру и вправду могло — летом 41-го за упущенного «языка» и за самовольство спрашивали жестоко. Но история без единого имени не проверяется в принципе. Бушин называл такой приём «изощрённой демагогией и спекуляцией на понятиях гуманизма» .
Я добавлю осторожнее: память девяностопятилетнего человека о лете более чем семидесятилетней давности не обязана быть протоколом. Но и читатель не обязан принимать её за протокол.
человек, пожалевший врагов, заставил плакать их внуков
Самое поразительное в этой полемике то, чем она окружена. В январе 2014 года, вскоре после выхода «Человека не отсюда», девяностопятилетнего Гранина привезли в Берлин на «Час памяти» в бундестаг .
Он отказался говорить сидя и почти час рассказывал немецким депутатам о блокаде Ленинграда — о миллионе унесённых жизней, о матерях, которые зимой не могли проститься со своими детьми. Зал слушал в полной тишине, многие плакали . А потом поднялся весь — до последнего человека .
Вот она, ирония судьбы. Человек, пожалевший в мемуарах четырёх спящих немцев, под конец жизни заставил внуков тех солдат встать перед памятью города, который не пожалел никто