Автобус выплюнул Нину на развилке, как вишневую косточку, и, чихнув сизым дымом, укатил обратно в цивилизацию. Девушка поправила ремень тяжелого чемодана и огляделась. Деревня Лебяжье пряталась в низине, укутанная предосенним туманом, словно старуха в пуховый платок. До нее было километра три пешком по разбитой колее.

Нина не была изнеженной барышней. После пединститута ее распределили сюда учить начальные классы, и она воспринимала это как приключение. Высокая, с тяжелой косой цвета спелой пшеницы, в городских темно-синих брюках и легкой штормовке, она шагала легко, вдыхая запах прелой листвы и речной сырости.

Первой ее заметила бабка Аксинья, пасущая гусей у околицы.
— Ой, девка, — прищурилась она, вытирая руки о засаленный фартук. — Ты чья ж такая будешь? Неужто учителка новая?
— Учительница, бабушка, — улыбнулась Нина. — Нина Александровна меня зовут. Где тут школа?
— Школа-то? Да вон, под железной крышей. Только ты это… — Аксинья окинула ее взглядом с головы до ног, задержавшись на брюках. — Штаны бы скинула до греха. У нас тут бабы в юбках ходят, чтоб мужиков не смущать.

Нина рассмеялась. Смех у нее был звонкий, колокольчиком, совсем не вязавшийся с угрюмой серостью пейзажа.
— Ничего, бабушка, привыкнут. Не пешком же мне по вашим буеракам в юбке прыгать.

Весть о городской «фифе» разлетелась по Лебяжьему быстрее ветра. Уже к вечеру, когда Нина, отмыв от пыли запущенный класс с печным отоплением, вешала на стену портрет Гагарина, под окнами начали собираться местные. Приходили поодиночке, якобы за солью к соседке или просто воздухом подышать. Но все, как по команде, глазели на новенькую.

Среди зевак выделялся один. Широкий, как комод, с чубом, лихо заломленным набок, в хромовых сапогах, начищенных до зеркального блеска. Тракторист Степан Поливанов. Первый парень на деревне, любимец председателя и мечта всех незамужних доярок.

Он стоял, облокотившись на штакетник, и с ленивой уверенностью хозяина жизни наблюдал, как Нина моет стекло, стоя на табуретке.
— Эй, красавица! — крикнул он, не меняя позы. — Может, подсобить? Степаном звать. Трактор у меня новенький, «ДТ-54». Хочешь, прокачу с ветерком?

Нина обернулась, оценила его самодовольное лицо и спокойно ответила:
— Спасибо, товарищ. Я на метле летать предпочитаю. Надежнее.

И вернулась к работе.
Степан поперхнулся. Бабы у колодца, слышавшие ответ, прыснули в кулаки. Такого афронта первый жених не терпел. Он побагровел, но улыбку удержал. Только желваки заходили под кожей, как поршни.

— Ну-ну, — процедил он сквозь зубы, отлипая от забора. — Это мы еще поглядим.

Вечером того же дня в клубе, где молодежь крутила пластинки на трофейном патефоне, Степан сидел в кругу приятелей — Генки-гармониста и рыжего верзилы Витьки.
— Зубастая, зараза, — сплюнул Степан шелуху от семечек. — Но породистая. Я таких обламывал.
— А чего ты хвастаешься? — поддел его Генка, перебирая лады. — Она на тебя, как на кизяк навозный посмотрела.
— На спор! — Степан грохнул кулаком по столу так, что подпрыгнула гильза с махоркой. — До Покрова моею будет. Сама в дом войдет. Не силой, не неволей, а сама, понял? На руках носить буду, а она — моя.

Парни загоготали. Спор был принят. На кону стоял ящик водки и новый трос для трактора.

Зелёные камни

— Где этот Ведьмин луг? — спросила Нина, стараясь говорить ровно.

Васька почесал вихор.

— Да за просекой, где старая пасека была. Туда никто особо не ходит.

— Почему?

Мальчишка пожал плечами, глядя в сторону.

— Ссыльный там живёт.

В классе стало очень тихо. Даже второклашка Петя, который не слушал ни одного урока и всегда ковырял парту перочинным ножом, поднял голову.

— Какой ссыльный? — Нина присела на край стола.

— Геолог какой-то. — Васька говорил осторожно, как по льду. — Его два года назад привезли. Он в бараке живёт у болота. Сам по себе. Никого не трогает. Только камни собирает.

— Враг народа, — вставила девочка с первой парты — беленькая, аккуратная, с бантами. Сказала без выражения, как будто повторила таблицу умножения.

Нина посмотрела на неё секунду, потом на остальных. Дети смотрели кто в окно, кто в тетрадь.

— Урок продолжаем, — сказала она.

Вечером она спросила про ссыльного у хозяйки, у которой снимала комнату, — тётки Пелагеи, крупной, медлительной женщины с неизменной папиросой в зубах.

Пелагея долго молчала, переставляя горшки.

— Зачем тебе?

— Дети говорят, там какие-то интересные минералы. Для урока бы.

— Для урока, — повторила Пелагея без интонации. — Мало тебе неприятностей, городская. — Она сунула папиросу в мундштук. — Звать его Андрей Николаевич Крылов. Тридцать два года. Из Ленинграда. Говорят — кандидат наук был. А потом что-то написал не то. Или не написал, что надо. Кто их знает.

— Давно здесь?

— Третий год пойдёт. Тихий. Нас не замает. Мы его — тоже стараемся. — Она затянулась. — Ты туда не ходи, Нина Александровна. Степан Поливанов — это полбеды. Это поиграется и перестанет. А с этим — другая история. Прилипнешь — и ты уже не учительница, ты пособница.

Нина промолчала.

Пелагея посмотрела на неё долго.

— Эх, — сказала она и ушла в сени.

Первая встреча

Нина пошла на Ведьмин луг в субботу, во второй половине дня, сказав Пелагее, что идёт за грибами.

Пелагея промолчала. Но посмотрела так, что Нина взяла корзинку.

За просекой лес сделался гуще и темнее, ельник сменил берёзы. Под ногами хлюпало. Нина шла по едва заметной тропинке, на которой блестели лужи, и через двадцать минут вышла к небольшой поляне у болота.

Барак был маленький, низкий, с покрытой мхом крышей. Рядом — навес из жердей, под ним какие-то ящики, камни, разложенные в ряд на самодельных полках. И человек, который сидел на корточках спиной к ней и что-то разглядывал через лупу.

Нина остановилась.

Он услышал её — обернулся быстро, встал. Был высокий, худой, в потёртом ватнике и резиновых сапогах. Лицо — тёмное от загара, с глубокими залёгшими тенями под глазами. Смотрел настороженно, как смотрят люди, которые давно не ждут ничего хорошего от незнакомцев.

— Вы ко мне? — спросил он.

Голос был ровный. Без страха, без приветливости.

— Я новая учительница. Нина Александровна. — Она показала корзинку. — Дети говорили, здесь интересные минералы. Для урока природоведения.

Он смотрел на неё ещё секунду.

— Крылов, — сказал он наконец. — Проходите.

Под навесом было неожиданно много камней. Они лежали на полках аккуратными рядами — каждый с маленькой бумажной биркой. Нина подошла, взяла один — тяжёлый, тёмно-зелёный, с металлическим блеском.

— Что это?

— Малахит с примесью пирита. — Он подошёл, взял камень из её рук, перевернул. — Видите вкрапления? Вот это — пирит. Дети называют его золотом дураков.

— Почему дураков?

— Потому что блестит, как золото. Но не золото. — Пауза. — Многие путают.

Нина посмотрела на него. Он смотрел на камень.

— Вы всё это сами собрали?

— Здесь богатая база. Я пишу описание пласта. Когда-нибудь кому-нибудь пригодится. — Он поставил камень обратно на полку, выровнял рядом с соседними. — Хотя, может, и нет.

В голосе не было горечи — только спокойная констатация.

Нина огляделась. На краю навеса стоял самодельный стол — гладко оструганные доски. На столе — тетрадь, карандаши, плошка с водой, в которой замачивались камни. Всё аккуратно, всё на своём месте.

— Вы давно здесь?

— Два года и четыре месяца.

Больше он ничего не добавил.

Нина взяла другой камень — розовый, полупрозрачный.

— Можно я возьму несколько? Для класса. Показать детям.

Он подумал.

— Вот эти три, — он отобрал сам, протянул ей. — Только малахит не трогайте руками без нужды. Купорос выщелачивается, кожу сушит.

— Спасибо.

— Не за что.

Она положила камни в корзинку. Обернулась уже уходить.

— Андрей Николаевич.

— Да.

— Если я принесу тетрадку — вы напишете, что это за минералы? Своими словами, просто. Чтобы детям объяснить.

Долгая пауза.

— Принесите.

Степан узнал

Степан узнал, конечно. В Лебяжьем всё узнавали.

Он пришёл к ней в воскресенье, вечером, злой и непохожий на себя — без хромовых сапог, в рабочей телогрейке, с прилипшей к губе папиросой.

Нина открыла дверь, увидела его лицо и не отступила.

— Зачем тебе к нему ходить? — Он не поздоровался.

— Добрый вечер, Степан. — Она прислонилась к дверному косяку. — Что вам угодно?

— Ты там была, у него. Люди видели.

— Люди много чего видят.

— Нина. — Он понизил голос, и в нём что-то изменилось — не угроза, а что-то другое, почти растерянное. — Ты не понимаешь. Это не просто так. Это «враг народа». Ты с ним будешь разговаривать — тебя самою под статью подведут. Тебя выгонят из школы.

— Степан, — она сказала спокойно, — я взяла у человека камни для урока. Это называется наглядное пособие. Если вам больше не о чем говорить — доброй ночи.

— Нина!

Дверь закрылась.

Степан постоял. Сунул папиросу в кулак, смял. Пошёл домой через огороды, где не нужно было ни с кем здороваться.

Камни и тетрадка

Крылов написал. Нина принесла ему тетрадку в следующую субботу, и он сидел над ней целый час — она видела, как он подбирает слова, зачёркивает, пишет заново. Почерк у него был мелкий и очень чёткий.

Она сидела на чурке у навеса, ждала. Не уходила.

Он это заметил. Поднял голову.

— Вы не торопитесь?

— Нет.

Он снова нагнулся над тетрадкой.

— Откуда вы? — спросил он, не поднимая головы.

— Из Перми.

— Сами напросились в распределение сюда?

— Да.

Пауза.

— Зачем?

— Хотела куда-нибудь настоящее.

Он ничего не сказал. Дописал последнее предложение, закрыл тетрадку, протянул.

Нина раскрыла, прочитала первый абзац. Он писал хорошо — просто, без казёнщины, так что можно было читать вслух детям прямо с листа.

— Вы умеете объяснять.

— Я несколько лет преподавал, — сказал он. — До.

До — это слово он произнёс коротко, без паузы, и Нина не стала спрашивать.

— Спасибо, — сказала она. — Можно я приду ещё?

Он смотрел на неё. Долго.

— Это ваше решение, — сказал он. — Я только хочу, чтобы вы понимали, что это значит для вас.

— Понимаю.

— Не думаю, — сказал он, но не жёстко. Скорее, устало. — Вы здесь второй месяц. А я — третий год.

Нина встала, подобрала корзинку.

— Я приду в следующую субботу.

Он ничего не ответил. Но когда она оглянулась с тропинки — он всё ещё стоял у навеса и смотрел ей вслед.

Деревня говорит

Деревня заговорила в октябре, когда Нина пришла к нему в третий раз.

Это было не случайно — её видела Лизавета Щукина, жена бригадира, которая ходила за брусникой и вышла на тропинку как раз в нужное время.

Лизавета рассказала мужу. Муж — председателю. Председатель Харитон Федосеевич Лыков, мужик осторожный и много повидавший, вызвал Нину к себе на следующий день.

Кабинет у него был маленький, с портретом на стене и сейфом в углу, который никогда не открывался при посторонних.

— Садись, Нина Александровна, — сказал он. — Разговор есть.

Он долго мял в руках карандаш. Потом сказал:

— Ты дело своё делаешь хорошо. Дети хвалят. Родители — тоже. Мне твой класс нравится. — Пауза. — Только вот… зачем тебе этот Крылов?

— Наглядные пособия для уроков, Харитон Федосеевич.

— Наглядные пособия. — Он посмотрел на неё. — Я не вчера родился, Нина Александровна. Ты молодая, он… не старый. Это я понимаю.

— Харитон Федосеевич—

— Помолчи. — Он положил карандаш. — Я тебя не ругаю. Я тебя предупреждаю. Он — ссыльный. Статья пятьдесят восемь. Антисоветская деятельность. Ты с ним водишься — тебя могут попросить с должности. А могут и хуже. Я не хочу этого. У тебя вся жизнь впереди.

— Я понимаю.

— Понимаешь? — Он поднял глаза. — Тогда поступай как знаешь.

Нина встала. У двери обернулась:

— Харитон Федосеевич. Он камни собирает и пишет описание пласта. Это вредно для советской власти?

Председатель долго молчал.

— Иди, — сказал он наконец.

Степан и Генка

Степан к тому времени уже проиграл свой спор.

До Покрова оставалась неделя, и было ясно всем — и Генке, и рыжему Витьке, — что Нина не войдёт к нему в дом ни сама, ни под каким другим соусом. Степан отдал ящик водки молча и ещё три дня не выходил из дому.

Генка пришёл к нему, сел, положил гармонь на колени.

— Ну и что ты теперь?

— Ничего.

— Злишься?

Степан помолчал.

— На неё — нет. — Он смотрел в стол. — На него — да.

— Чего он тебе сделал?

— Ничего. Вот именно — ничего. Сидит там, молчит, камни свои трогает. А она ходит.

— Ну ходит.

— Я четыре месяца её обхаживал. — Степан поднял голову. — Понимаешь? Четыре месяца. А он сидит как пень — и она сама идёт.

Генка тронул лады, тихо.

— Может, ты не то делал, — сказал он.

Степан долго смотрел на него. Потом встал и вышел.

Ноябрь

В ноябре ударили морозы.

Нина привезла из города — ездила за учебниками — толстый шерстяной свитер и банку тушёнки. Банку положила в корзинку, сверху накрыла газетой.

Когда пришла к Крылову, он открыл дверь барака сразу — как будто слышал её шаги.

— Холодно, — сказала она. — Топите?

— Дрова есть пока.

Она вошла. Барак изнутри был такой же аккуратный, как навес, — всё на своём месте, книги на полке, камни на подоконнике. Холодно, несмотря на печь, которая едва тянула.

— Я принесла кое-что. — Она достала банку.

Он посмотрел на банку. Потом на неё. Лицо у него стало странным.

— Нина Александровна.

— Андрей Николаевич, не начинайте.

— Я не могу—

— Можете. — Она поставила банку на стол. — Вы три дня назад принесли мне рябины — целый пакет. Я не отказалась.

— Рябина в лесу ничего не стоит.

— А тушёнка в магазине — двадцать две копейки. — Она огляделась, нашла чайник, потрогала — холодный. — Давайте я поставлю чай.

Он молчал.

— Или вы меня выгоните? — спросила она спокойно.

Долгая пауза.

— Вода в ведре, — сказал он.

Они пили чай. За окном уже темнело — рано, по-ноябрьски. Снег начинал ложиться на подоконник.

Он рассказывал ей про малахит — как образуется, как залегает, почему такой цвет. Говорил хорошо, просто, без лишних слов. Нина слушала и смотрела, как меняется его лицо, когда он говорит о работе — тени под глазами становятся не такими глубокими, и что-то живое появляется в том, что обычно было закрыто.

— Вы скучаете по Ленинграду? — спросила она.

Он взял кружку, подержал в руках.

— По библиотеке, — сказал он. — По Публичке. У меня там был стол у окна.

— Вы вернётесь.

Он промолчал.

— Вернётесь, — повторила она.

— Нина Александровна. — Он поставил кружку. — Вы сколько раз уже это мне говорили?

— Три.

— И я каждый раз ничего не отвечаю. Это не потому, что я невежливый.

— Я знаю, почему.

— Тогда не нужно.

Она не спорила. Сидела, смотрела в окно, за которым мело.

— Расскажите мне про следующий пласт, — сказала она. — Вы говорили, там есть кварц.

Он посмотрел на неё. Потом достал тетрадку.

Комсомольское собрание

Собрание назначили на четверг. Нина узнала накануне — от Пелагеи, которая пришла к ней вечером с видом человека, несущего плохую весть.

— Ты подготовься, — сказала Пелагея, ставя на стол кружку с молоком, которую Нина не просила. — Завтра будут спрашивать.

— О чём?

— О Крылове. — Пелагея присела, сложила руки. — Лизавета Щукина написала заявление в райком. Мол, молодой специалист водится с антисоветским элементом, разлагает моральный облик учителя.

Нина молчала.

— Степан там тоже будет, — добавила Пелагея. — Он не из злобы, я думаю. Его попросили.

— Знаю.

— Нина. — Пелагея подвинула к ней кружку. — Ты скажи, что больше не пойдёшь. Скажи, что недопонимание. Молодая, не разобралась. Тебе поверят, если скажешь правильно.

Нина посмотрела на молоко.

— Пелагея Игнатьевна.

— Что.

— Он ничего не сделал. Понимаете? Он сидит у болота, собирает камни и пишет научную работу, которую, может, никто никогда не прочитает. Он тихий. Он не жалуется. Он просто живёт.

— Я знаю.

— Тогда как я могу сказать, что больше не пойду?

Пелагея долго молчала. Потом встала, взяла свой платок.

— Ты городская, — сказала она уже у двери. — Ты не понимаешь, как это работает здесь.

— Может, и не понимаю.

Пелагея ушла.

Нина сидела, смотрела в кружку с остывающим молоком.

Собрание было в клубе. Пришли почти все — и те, кому было дело, и те, кому не было, но любопытство взяло своё.

Нина вошла, села. Степан сидел в стороне, смотрел в пол.

Секретарь ячейки — молодой парень Толик, недавно переведённый из района, с вечно серьёзным лицом, — открыл собрание. Зачитал заявление Лизаветы Щукиной. Оно было длинным и многословным, полным правильных оборотов.

— Нина Александровна, — сказал Толик. — Вы можете объяснить ваши связи с осуждённым Крыловым?

— Не связи, — сказала Нина. — Я брала у него образцы минералов для урока природоведения.

— Неоднократно.

— Да. Потому что минералов много, и каждый раз для другой темы.

— Вы оставались у него на длительное время.

— Пила чай. — Пауза. — На морозе.

В зале кто-то хмыкнул.

— Нина Александровна, — Толик говорил методично, — вы понимаете, что общение с осуждённым по пятьдесят восьмой статье несовместимо со званием советского учителя и члена ВЛКСМ?

Нина молчала.

— Нина Александровна?

— Слышу вас, — сказала она.

— Тогда ответьте.

Она встала. Постояла секунду.

— Я не считаю, что помочь человеку остаться человеком несовместимо с чем-либо. — Голос у неё был ровный. — Он не враг. Он геолог. Он делает работу, которая нужна стране. Он просто сидит у болота и не имеет ни с кем разговора. Я пила с ним чай и разговаривала про камни. Если это называется антисоветской деятельностью — я не знаю, что сказать.

Зал молчал.

— Вы отказываетесь признать ошибку? — спросил Толик.

— Да, — сказала Нина.

Она положила комсомольский билет на стол сама. Не потому что её попросили — попросить не успели. Просто достала из внутреннего кармана жакета, положила перед Толиком, и всё.

Вышла.

На улице было темно и морозно. Звёзды стояли низко.

Степан догнал её у калитки.

— Нина, — сказал он, задыхаясь. — Нина, подожди.

Она остановилась, но не обернулась.

— Я не хотел этого, — сказал он. — Меня попросили прийти, но я не—

— Степан. — Голос её был усталый. — Не надо.

— Нина.

— Всё нормально. — Она обернулась, посмотрела на него. Лицо у него было растерянное, совсем не похожее на то самодовольное, которое она видела в первый день. — Вы хороший человек, Степан. Просто другой.

Она пошла домой.

Степан стоял у калитки, пока она не скрылась за поворотом.

Пелагея

Пелагея встретила её с лампой.

Ничего не спросила. Только поставила на стол тарелку со щами, хлеб, кружку чаю. Нина ела молча.

— Ты завтра уедешь? — спросила наконец Пелагея.

— Нет.

— Куда пойдёшь тогда? С должности тебя снимут.

— Посмотрим.

Пелагея долго молчала, катала хлебный мякиш по столу.

— Я его один раз видела, — сказала она вдруг. — Крылова твоего. Он на рынке покупал соль. Я думала — страшный будет. А он… — Она помолчала. — Обычный.

Нина подняла голову.

— Вот именно, — сказала она.

Тайга

Утром Нина пошла к нему.

Она шла по замёрзшей тропинке, в тулупе, который одолжила Пелагея. Снег скрипел чисто и сухо. Небо было белым.

Он открыл дверь раньше, чем она постучала.

— Я слышал о собрании, — сказал он.

— Откуда?

— Лес слышит. — Он открыл дверь шире. — Заходите, холодно.

Она вошла, сняла тулуп. Печь горела, было тепло.

— Зачем вы это сделали? — спросил он. Голос у него был — ровный, но в нём что-то было напряжено.

— Потому что хотела.

— Нина Александровна—

— Нина, — сказала она. — Просто Нина.

Он замолчал. Смотрел на неё.

— Вы сейчас без работы, — сказал он. — Без документов фактически. Из-за меня.

— Из-за меня, — поправила она. — Я сама решила.

— Это не—

— Андрей. — Она первый раз назвала его по имени. — Я три месяца хожу к вам по субботам. Я слушаю про малахит и кварц. Я пью с вами чай. Я знаю, что вы засыпаете в восемь и просыпаетесь в пять. Я знаю, что вы не разговариваете о прошлом не потому что не хотите, а потому что не хотите меня в него впускать.

Он молчал.

— Поздно, — сказала она. — Я уже там.

Долгая, долгая тишина.

Снаружи скрипел снег под чьими-то шагами — наверное, птица на ветке.

— У меня нет ничего, — сказал он наконец. — Понимаете? Совсем. Ни жилья, ни перспектив, ни гарантий, что это вообще когда-нибудь кончится. Ни одной вещи, которую я мог бы вам предложить.

— Я не просила.

— Нина.

— Покажите мне тот кварц, — сказала она. — Который в следующем пласту. Вы рассказывали, но я так и не видела.

Долгая пауза.

Он встал. Снял с полки камень — серый, с белыми жилами.

— Вот, — сказал он.

Она взяла. Повернула к свету из окна.

— Красиво, — сказала она.

— Да, — сказал он тихо.

Они стояли рядом у окна.

Снег за стеклом шёл ровно, без ветра.

Что было потом

Из школы её уволили официально в декабре.

Председатель Харитон Федосеевич вызвал её, долго молчал, потом сказал:

— Я ничего не мог сделать. Бумага из района пришла.

— Понимаю.

— Ты могла уехать, — сказал он. — Могла тихо уехать и устроиться в другом месте. Никто бы не держал.

Нина молчала.

— Куда теперь? — спросил он.

— Останусь пока.

— Здесь?

— Здесь.

Харитон Федосеевич покрутил карандаш. Спросил, не глядя на неё:

— У него там тепло хоть?

— Топит хорошо.

— Дрова ещё есть?

— Есть.

Пауза.

— Я пришлю Трофима с санями, — сказал он. — Пусть завезёт ещё. Про запас.

Нина посмотрела на него.

— Спасибо, Харитон Федосеевич.

— Иди, — сказал он. — И дверь закрой плотней, дует.

Декабрь

Дети узнали, что Нина Александровна больше не будет вести уроки, на следующий день.

Васька — тот самый, вихрастый, — пришёл к ней домой после школы. Один, без родителей. Встал на пороге, засунув руки в карманы.

— Вы уедете? — спросил он.

— Нет.

— Правда?

— Правда.

Он помолчал.

— Я тому дядьке, Крылову, рябину собрал. — Он достал из-за пазухи небольшой мешочек. — Тётка Пелагея говорит, её можно сушить. Зимой от цинги.

Нина взяла мешочек.

— Отдам, — сказала она.

— Скажите ему, это не от меня. Просто так.

— Скажу.

Васька постоял ещё секунду, потом убежал. На снегу остались два маленьких следа от валенок.

Зима

Она осталась.

Жила у Пелагеи, которая ни разу ничего не сказала про плату. Помогала по хозяйству, ходила на реку за водой, кормила кур. Иногда Пелагея давала ей старые учебники — занималась с детьми неофициально, прямо на кухне, двое-трое за раз.

Харитон Федосеевич делал вид, что не знает.

По субботам она шла к Крылову. Иногда оставалась до темноты, и Пелагея не спрашивала, где она была.

Степан видел её однажды в феврале — она несла вязанку дров через двор. Остановился. Предложил помочь.

— Донесу сама.

— Я знаю, что донесёшь, — сказал он. — Но можно же помочь просто так.

Она посмотрела на него.

— Можно, — сказала она.

Он взял дрова. Отнёс куда сказала. Ушёл, не оглядываясь.

Весной пришло письмо из Ленинграда. Кто-то из старых коллег Крылова написал, что подана апелляция. Что дело пересматривается. Что, может быть.

Крылов читал письмо долго. Нина сидела у окна, смотрела на тающий снег. Ничего не говорила.

Он сложил письмо.

— Нина, — сказал он.

— Слышу.

— Если это… если получится. — Он замолчал, подбирая слова. — Я хочу, чтобы ты поехала со мной.

За окном капало с крыши. Ровно, тихо.

— Я знаю, — сказала она.

Он посмотрел на неё.

— И что?

— И я поеду, — сказала она просто.

Он долго молчал.

— Ты даже не подумала.

— Я три месяца думала, — сказала она. — Пока ходила по субботам.

Капало с крыши. Где-то далеко — за лесом — кричала первая птица.

Он взял её руку. Просто взял и держал. Не говорил ничего.

За окном таял снег.

Конец