За деревьями, черными, оголёнными ранней зимой, серебрился снег, отсвечивал звёздами. Ночь наполнила лес. Полная луна оттенила зыбкие силуэты деревьев. Тихо. И только на тропинке слышны хлюпающие звуки шагов, тихая речь…

— Заря, а, Заря, я устала… И ноги промокли. Ну, Зарь, давай передохнем, а? Вон дерево повалено, давай на нем посидим.

— Нельзя, идти надо, стемнеет скоро. А сидеть станем так и замёрзнем. Сколько случаев было, сядет, бывало, девочка на пенёк передохнуть и не заметит, как уснёт, а во сне и замёрзнет. Ты же не хочешь стать ледяной статуей, как в сказках, что баба Леся рассказывала?

Мира испуганно захлопала ресницами, вот-вот заплачет, укоризненно посмотрела на сестру и молча пошла следом. Заря не оборачивалась, знала — Мира трусиха и ни за что не отстанет. Так и шли дальше: впереди старшая, смелая и упрямая, а следом уставшая, не понимающая происходящего, нехотя плелась младшая. Они уже больше года жили вдвоём, все по дальним родственникам да знакомым перебивались. Надолго нигде не останавливались — по сёлам чужих сразу чуяли, выдать могли. Заря, в свои одиннадцать, хорошо понимала это. Их и до войны не особо в селе жаловали. Мать ветеринаром была, активисткой, не всем это нравилось. Теперь вот мыкаемся. Хорошо хоть Яринку с Лёней у Ковальчуков, где сестра материна, оставили. Маленькие они, не понимают, что с ними.

Мире идти совсем не хотелось. Вспоминала, как тепло и уютно у тети Рузаны и компот вкусный, из сушеных абрикосов, до сих пор на губах сладость слизывала. Мать такой не варила, только вишневый. Мира обиженно вздохнула, замедлила шаг и не заметила, как отстала. И только, когда силуэт сестры начал таять впереди, она всхлипнула, упрямо сжала губы, заторопилась. Устала она, а Зарьке только дай покомандовать. И что с того, что она старшая? Я ведь тоже не маленькая. Мне уже скоро семь лет будет, так что и сама командовать могу.

Посмотреть тоже: Вся деревня требовала, чтобы молоденькая учительница сняла штаны до греха

Снег подтаял и в дорожной борозде, оставленной полозьями саней, скапливалась вода, но куда денешься, снег глубокий, не пройдёшь, вот и бредут они, хлюпая одубевшими сапожками. «Холодно-то как», — подумала Заря и оглянулась назад, поторопить сестру.

— Давай руку, тетеря, нам уже недолго идти, вон за холмом и село, там будет тебе и печка тёплая, и картошка в придачу. Хочешь картошки, Мир?

— Я спать хочу, — продолжала капризничать младшая.

Заря задумалась, как им теперь быть, у тети Рузаны тепло и уютно, но не вышло. Не родня она им и боится, конечно, вслух не скажет, а глаза вон какие напуганные, ждёт, когда уйдём. Она добрая, но сейчас время такое, жить всем хочется, а найдут их лесники-прихвостни да чужеземцы в серых мундирах — её и повесят. Жаль, недолго погостевали, сегодня поутру тетя вышла к соседям за новостями, а через минуту обратно прибежала и с порога:

— Ой, детоньки, уходить вам надо, в селе чужаки с лесниками по домам шарят, подпольщиков ищут, а узнают, чьи вы — беда будет. Староста, паразит, давно за вас выпытывал, неспроста, видать. Идите в Заречное, там сестра моя Марфа, приютит. Только смотрите, осторожно, чтобы никто не видел. Хату её легко найдёте, крайняя она, первая от лесу, не заплутаете. Собирайтесь пока, а я на улице посторожу. Успеть бы только.

Вот и пошли они: сначала бегом огородами, чужаки уж близко, по улице слышали ругань лесников, рядом совсем, но, спаси боже, успели, а потом поле, там отдышались, в сумерки их вряд ли увидеть могли, и пошли лесом. Теперь бы до ночи к Заречному подоспеть. Но что-то долго идут они. Уж и звезды в небе пожглись, месяц вон выглядывает, а лес все никак не кончается. Может заплутали на развилке, кто знает, тетя Рузана говорила правее брать, да поди ж знай, может и попутала со страху. Руки вон как дрожали.

— Ну давай, Мир, немного осталось, или ты в лесу ночевать хочешь? А если волки тут, а?

Мира волков боялась, шаг ускорила, прижалась к сестре. Лес вокруг них шумел как-то особенно глухо, будто перешептывался кронами о чем-то своем, древнем и непостижимом. Девочки не знали, что этот лес называли Чертогом Теней, и что он хранил в себе тайны куда более страшные, чем война, идущая за его пределами.

— Зарь, а чего мы от тети Рузаны ушли? Там тепло и компот, вон какой, вкусный.

— Ты совсем глупая или как? Сказано тебе — чужаки нас ищут. Чего непонятно?

— А зачем они нас ищут, а, Зарь? Что мы такого сделали?

— А то, что мать наша ветеринаром была, а потом в подполье ушла, чужаки таких вешают. Вот и ушла в леса. Ну, а мы — пособники, вот.

— Зарь, а когда Яринка с Лёней с нами будут? Матери нет, им страшно, наверное.

Сестра не ответила. Мира умолкла, засопела обиженно, задумалась. Некоторое время шла молча, хлюпая снежной жижей. В лесу уже стемнело, и между деревьев заскользили зыбкие пугающие тени, стало тревожно, и, чтобы отогнать нахлынувший страх, опять дернула сестру за рукав:

— А мать обещала, что ненадолго уходит, говорила, как чужаков прогоним, так сразу и вернётся. А мы все прячемся и прячемся, и они не прогоняются.

— Потерпи, Мир, скоро уж, тетя Рузана говорила, что близко наши. А Лёня с Яринкой маленькие, не страшно им, не понимают ничего.

Мира вдруг заплакала и сквозь слезы запричитала:

— И я маленькая, и тоже не понимаю, а ты, Зарь, взрослая, даже в школу ходила, все понимаешь.

Заря устало вздохнула, молча взяла сестру за руку и зашагала к просвету открывшейся опушки леса, где уже были заметны дрожащие огоньки крайней избы. Но что-то в этих огоньках было не так. Они не горели ровным, теплым светом, а мерцали, пульсировали, будто дышали в унисон с лесом, который внезапно затих, перестав перешептываться.

Зима подходила к концу. Метель из последних сил трясла и выла волчьим воем за окном, нагоняя страху на Миру. Сестры лежали на печке, ждали ужин. Скучали. Младшая с опаской смотрела, как темнота наполняет дом. Что-то шевелилось по лавкам, заползало на стол, угрожающе беззвучно шипело и, не торопясь, приближалось, заглядывало на печку. Мира пугливо прижалась к сестре и отодвинулась поглубже, закрыла глаза и стала слушать тишину. Тишина тоже пугала, дом надрывно скрипел, изо всех сил стараясь не развалиться под порывами обезумевшего ветра, в котором слышался тоскливый вой голодного волка. Мире казалось, что он заглядывает в окна и ищет ее, маленькую беззащитную девочку.

Когда тени наполнили весь дом, добрались до печки, баба Марфа зажгла керосиновую лампу, поставила на стол, и хата сразу преобразилась, повеселела, свет заиграл на иконах и в глазах маленькой Миры.

Баба Марфа оказалась женщиной невысокой, крепкой, с седыми прядями, выбившимися из-под платка. Она быстро втащила девочек в избу, оглянулась на тёмный лес и плотно закрыла дверь.

— Ох, детоньки мои, еле дошли… Садитесь к печке, грейтесь. Сейчас картошки напеку.

Мира сразу прижалась к тёплой печке, стянула мокрые сапожки. Заря стояла настороже, оглядывала избу. Пахло дымом, сушёными травами и немного мышами.

— Тётя Марфа, а нас никто не видел? — тихо спросила старшая.

— Никто, слава Богу. Садитесь есть.

Девочки ели горячую картошку, обжигая пальцы. Мира впервые за день улыбнулась.

— Вкусно…

Баба Марфа смотрела на них с жалостью и тревогой.

— Мать ваша… сильная женщина. Но теперь всем тяжело. Ложитесь спать. Утром подумаем.

Зима в Заречном тянулась долго. Снег засыпал окна по самые верхушки. Девочки помогали по хозяйству: Заря колола дрова, Мира носила воду из колодца. Баба Марфа учила их прясть и молиться.

По вечерам рассказывала истории. Тихо, чтобы соседи не услышали.

— Мать ваша не бросила вас. Она в отряде. Подполье. Если поймают — всех нас… Понимаете?

Мира кивала, но не понимала до конца. Заря понимала. Ночами она лежала без сна и думала: где мама? Жива ли?

Однажды ночью услышали выстрелы далеко в лесу. Мира заплакала.

— Зарь, а если маму убили?

— Не убили. Она сильная.

В селе шептались. «Мать-то бесчувственная, детей в лесу бросила, сама в лес убежала». Бабы качали головами, крутили пальцем у виска.

— Предательница. Своих кровиночек на мороз.

Баба Марфа огрызалась:

— Не вашего ума дело. Не знаете всей правды.

Но правду знали немногие. Мать девочек, Ольга, действительно ушла в партизанский отряд. Оставила дочек, чтобы не рисковать ими. Цена была высокой — она знала, что может не вернуться.

Весной снег сошёл. Девочки бегали на речку, собирали первые цветы. Мира немного оттаяла, стала смеяться.

Заря нашла старую книгу с картинками и читала сестре по вечерам. Баба Марфа шила им новые платьица из старых своих вещей.

Но однажды пришли лесники с полицаями. Искали подпольщиков.

— А эти девчонки чьи? — спросили у Марфы.

— Родни дальней. Сироты.

Проверили, ушли. Но после этого в доме стало тревожно.

Летом пришло письмо. Через верных людей. От матери. Короткое: «Доченьки мои, держитесь. Я жива. Скоро всё кончится. Люблю вас сильно. Мама».

Заря плакала, пряча письмо под подушку. Мира радовалась:

— Мама вернётся!

Но война не заканчивалась.

Осенью стало известно: отряд матери попал в засаду. Ольга была ранена, но ушла. Ценой своей свободы — она отвлекла погоню, чтобы другие ушли.

Её поймали. Долго допрашивали. Она ничего не сказала. Повесили в соседнем селе. Но перед смертью успела передать через человека: «Девочки в безопасности. Это моя цена».

Баба Марфа рассказала это Зare только когда та выросла чуть старше. Мира ещё не знала.

Девочки выросли в этом доме. Заря стала помогать в колхозе, Мира училась в школе. Баба Марфа заменила им мать.

После войны нашли Яринку и Лёню. Семья собралась снова, хоть и без мамы.

Сельчане потом узнали правду. Те, кто крутил пальцем у виска, молчали. Некоторые приходили извиняться.

Заря выросла сильной, как мать. Мира — доброй и улыбчивой. Они часто ходили к тому лесу. Ставили цветы.

— Мама нас не бросила, — говорила Заря сестре. — Она нас спасла. Ценой своей жизни.

Теперь, много лет спустя, уже взрослые сёстры сидят у печки в старом доме. Внуки бегают. Баба Марфа давно умерла, но память осталась.

— Помнишь, как мы шли через лес? — спрашивает Мира.

— Помню. И маму помню.

Холод той зимы ушёл. Осталось тепло. Потому что настоящая любовь никогда не бросает. Даже если со стороны кажется иначе.