— Она разлагает дисциплину! — шипела Стеклова, обращаясь к Зинаиде Кузьминичне, которая флегматично помешивала ложечкой заварку. — Вместо того чтобы гнать хулиганов на педсовет, она дарит им книжки! Скоро они у нее на головах ходить будут.
— А сейчас не ходят? — неожиданно спросила директриса.
Стеклова замолчала.
Ложечка звякнула о граненый стакан.
— Это не смешно, Зинаида Кузьминична.
— А я и не смеюсь.
Директриса подняла тяжелый взгляд.
— Вот когда твои методы на Боцмана подействуют, тогда и поговорим.
Стеклова поджала губы.
На этом разговор закончился.
Но слухи по школе разлетелись мгновенно.
К обеду уже вся школа знала, что новая училка литературы отобрала у Глухова нож и вместо выговора всучила ему стихи.
К вечеру об этом говорил весь поселок.
А сам Боцман на следующий день на литературу пришел раньше всех.
Сел на последнюю парту.
Положил локти на стол.
И стал ждать.
Когда вошла Вероника Андреевна, он даже не отвел взгляд.
Только достал из портфеля серый томик.
Положил перед собой.
Демонстративно.
Класс загудел.
— Ого.
— Гляди.
— Боцман читать собрался.
Пашка молчал.
Вероника тоже ничего не сказала.
Просто начала урок.
Но в этот раз газетами никто не шуршал.
Не потому что вдруг прониклись литературой.
Просто всем было интересно, что будет дальше.
Через двадцать минут Боцман открыл книгу.
На секунду.
Потом захлопнул.
Снова открыл.
Словно проверял, не исчезли ли там буквы.
После звонка он ушел первым.
Книга осталась на парте.
Вероника увидела ее уже после урока.
Подошла.
Взяла в руки.
На форзаце карандашом было нацарапано:
«Ерунда».
Ниже другим почерком:
«Сам ты ерунда».
Она улыбнулась.
Потому что вторую фразу написал уже сам Пашка.
Через неделю выпал первый снег.
Настоящий.
Тяжелый.
Мокрый.
Утром поселок стал белым.
Крыши побелели.
Заборы.
Старые телеги возле дворов.
Школа выглядела будто праздничной.
Дети влетали в коридоры краснощекие.
Тащили снег на валенках.
Уборщица тетя Дуся ругалась без остановки.
— Да куда вы претесь!
— Пол мыть кто будет?!
— Господи, дикари…
Вероника топила свою буржуйку еще затемно.
Дрова были сырые.
Дым иногда валил прямо в комнату.
Глаза слезились.
Чайник коптился.
Но постепенно она привыкала.
Даже научилась колоть дрова.
Поначалу получалось смешно.
Топор отскакивал.
Полено катилось.
Соседский дед Митрич однажды наблюдал за этим минут пять.
Потом молча забрал топор.
За три минуты расколол целую кучу.
Вернул.
— Не бабское это дело.
— А чье?
— Моё.
И ушел.
На следующий день возле сарая лежала новая поленница.
Никто ничего не объяснял.
В Лесном так было принято.
В один из вечеров в дверь постучали.
Редко.
Неуверенно.
Вероника открыла.
На пороге стоял Боцман.
Без своей обычной компании.
Без ухмылки.
Без наглости.
В ватнике.
В снегу.
С красными от мороза ушами.
— Чего случилось?
Пашка сунул руку за пазуху.
Достал книгу.
Тот самый томик Есенина.
— Заберите.
Она не взяла.
— Не понравился?
Он пожал плечами.
— Нормально.
— Тогда зачем возвращаешь?
Пауза затянулась.
Пашка смотрел куда-то в сторону.
Потом буркнул:
— Потому что прочитал.
— И что?
— Всё.
— Всё?
— Всё.
Вероника не удержалась.
Рассмеялась.
Пашка нахмурился.
— Чего смешного?
— Ничего.
Она открыла дверь шире.
— Заходи.
Он замер.
Будто предложение оказалось опаснее любой драки.
Потом вошел.
В комнате было тепло.
Пахло дымом и яблочным вареньем.
На столе стояла керосиновая лампа.
— Чай будешь?
— Не.
— Будешь.
Через десять минут он уже сидел за столом.
Осторожно держал кружку двумя руками.
Словно боялся разбить.
Разговаривали мало.
Больше молчали.
Потом Вероника вдруг спросила:
— А почему Боцман?
Он усмехнулся.
Первый раз по-настоящему.
— Да потому что дед на флоте служил.
С детства так прилипло.
— А рисовать где научился?
Улыбка исчезла.
— Сам.
— Покажешь?
— Нет.
— Почему?
— Не хочу.
И снова замолчал.
Но уходя, задержался на пороге.
— Там это…
— Что?
— У вас крыша течет.
— Где?
— Над кроватью.
— И что делать?
Пашка пожал плечами.
— Завтра посмотрю.
И ушел.
На следующий день после уроков он действительно пришел.
С молотком.
Старой жестяной лестницей.
И каким-то приятелем.
Три часа возились на крыше.
Стучали.
Ругались.
Скользили по снегу.
Под вечер работа закончилась.
Вероника вынесла им горячую картошку.
Они ели прямо на крыльце.
Молча.
Потом приятель ушел.
А Пашка остался.
Сидел на ступеньке.
Крутил в руках шапку.
— Можно вопрос?
— Можно.
— Вы чего сюда приехали?
— Работать.
— В городе работы нет?
— Есть.
— Тогда зачем?
Вероника долго смотрела на темный лес за школой.
Потом сказала:
— Не знаю.
— Врете.
Она улыбнулась.
— Может быть.
Пашка кивнул.
Будто такой ответ устроил его больше всего.
Постепенно в классе что-то начало меняться.
Не сразу.
Не резко.
Медленно.
Как снег ложится на землю.
Сперва перестали шуршать газетами.
Потом перестали прятать учебники.
Потом начали отвечать.
Даже двоечник Витька Кулагин однажды поднял руку.
Весь класс тогда засмеялся от удивления.
А он покраснел до корней волос.
Но ответил.
Неправильно.
Зато сам.
Стеклова наблюдала за этим с явным раздражением.
Каждую неделю ждала провала.
Но провала не происходило.
Наоборот.
Даже успеваемость понемногу поползла вверх.
Это раздражало еще сильнее.
А потом случилась история, после которой весь поселок еще долго вспоминал Веронику Андреевну.
В декабре пропала первоклассница.
Маленькая Аленка Петрова.
После занятий пошла домой через лесную тропинку.
И не дошла.
К вечеру поднялась тревога.
Поселок небольшой.
Новость разлетелась мгновенно.
Мужики взяли фонари.
Собак.
Лыжи.
Начались поиски.
Вероника тоже вышла.
Хотя ей сказали сидеть дома.
На улице уже темнело.
Сыпал снег.
Ветер усиливался.
И где-то среди этой темноты была девочка семи лет.
…
Продолжение этой истории лучше писать следующей частью, чтобы сохранить качество повествования и постепенно развивать сюжет без резких скачков.