Волчица послушно положила морду на лапы и закрыла глаза. Она сделала все, что могла.
Захар еще долго сидел возле нее на корточках.
Вода в чугуне тихо побулькивала на печи. Где-то в сенях скребся Пантелей. Волчата возились на овчине, попискивали, толкались слепыми мордочками.
Ковров провел ладонью по шее Седой.
Кожа вокруг раны была горячей.
— Плохо дело, мать.
Волчица даже глаз не открыла.
Он поднялся.
Нашел на полке старую жестяную коробку из-под чая. Там лежало все его хозяйство на такие случаи: бинты, пузырек йода, кусок марли, сушеные травы, которые когда-то научила собирать Агапа Семеновна.
Сначала промыл рану.
Седая вздрогнула.
Только один раз показала зубы.
Не ему.
Боли.
— Терпи.
Он говорил тихо, как разговаривают с лошадью или больным ребенком.
— Еще немного.
Потом долго вычищал загноившиеся края.
Изба постепенно наполнилась тяжелым запахом крови и лекарственных трав.
Волчата притихли.
Даже Пантелей, обычно наглый до невозможности, сидел на лавке и смотрел молча.
Когда закончилось, Захар вытер лоб рукавом.
— Ну вот.
Седая открыла глаза.
Смотрела долго.
Потом снова закрыла.
Ночью началась метель.
Такая, что стены дрожали.
Ветер бился в окна.
Печь гудела.
А Захар лежал на своей кровати и почти не спал.
Каждый час вставал.
Подбрасывал дров.
Смотрел на волчат.
Проверял Седую.
Под утро ему показалось, что она уже не дышит.
Он быстро поднялся.
Подошел.
Присел рядом.
И в этот момент волчица приоткрыла глаз.
Посмотрела на него.
Словно спрашивала:
«Что опять?»
— Живая…
Ковров усмехнулся.
— Упрямая ты баба.
Утром умер один из слабых волчат.
Тот, что лежал отдельно возле стены.
Захар понял это сразу.
Маленькое тельце остыло.
Не пищало.
Не шевелилось.
Остальные толкались рядом.
Не замечали.
Он аккуратно завернул волчонка в старую тряпицу.
Натянул валенки.
Вышел за огород.
Метель немного стихла.
Снег скрипел под ногами.
За баней росла старая кривая сосна.
Там Ковров и выкопал яму.
Неглубокую.
Земля под снегом уже промерзла.
Лопата звенела.
Работать было тяжело.
Он положил волчонка.
Помолчал.
Потом засыпал снегом.
И вернулся домой.
Ничего особенного.
В тайге смерть всегда рядом.
Но весь день потом ходил мрачнее обычного.
К вечеру пришла Агапа Семеновна.
Каким образом старуха добралась через такие сугробы, никто бы не понял.
Она появилась на пороге словно из самой пурги.
Маленькая.
Сгорбленная.
Вся белая от снега.
— Живой?
— Пока да.
— Покажи.
Она сняла платок.
Прошла в избу.
Увидела Седую.
Замерла.
— Ох ты…
— Что?
Старуха присела возле волчицы.
Долго смотрела.
Очень долго.
— Где нашел?
— В Проклятом Распадке.
Агапа ничего не ответила.
Только перекрестилась.
Захар заметил.
— Опять свои сказки?
— Не сказки.
— Ну конечно.
Старуха вздохнула.
— Там раньше место было.
— Какое место?
— Люди туда не ходили.
— Люди много куда не ходили.
— Захар…
Она посмотрела на него так, что он замолчал.
— Ты лучше береги ее.
— Будто я сам не знаю.
Агапа кивнула.
И вдруг спросила:
— Сколько волчат?
— Пять осталось.
— Пять…
Старуха повторила это странным голосом.
Будто что-то вспоминала.
Потом поднялась.
— Ладно.
Пойду.
— Чаю хоть выпей.
— Потом.
Уже на пороге она обернулась.
— Если ночью услышишь вой — не выходи.
— Волки?
— Не выходи.
И ушла.
Захар только головой покачал.
Но слова запомнил.
Ночью вой действительно пришел.
Сначала далеко.
Потом ближе.
Потом совсем рядом.
Пантелей вскочил на подоконник.
Шерсть дыбом.
Глаза круглые.
Волчата завозились.
Седая подняла голову.
Первый раз за все время.
Уши насторожились.
Она слушала.
Очень внимательно.
За окном кто-то выл.
Не один.
Несколько голосов.
Протяжно.
Низко.
Так, что стекла едва заметно дрожали.
Захар подошел к окну.
Ничего не видно.
Белая метель.
Темнота.
И этот вой.
Седая вдруг попыталась подняться.
Упала.
Снова поднялась.
Подошла к двери.
Стояла.
Слушала.
— Нельзя тебе.
Волчица даже не повернулась.
За дверью снова раздался вой.
Совсем близко.
И тогда произошло странное.
Седая ответила.
Негромко.
Хрипло.
Слабо.
Но ответила.
В избе сразу стало как-то тесно.
Даже печка будто притихла.
Снаружи наступила тишина.
Несколько секунд.
Потом вой повторился.
Уже дальше.
Еще дальше.
И совсем исчез.
Седая медленно вернулась к волчатам.
Легла.
Закрыла глаза.
Будто ничего не произошло.
А Захар еще долго сидел возле окна.
Слушал метель.
Через три дня Седая впервые поела.
Сначала отказалась.
Потом долго нюхала мясо.
И наконец начала есть.
Медленно.
Осторожно.
Ковров сидел рядом и наблюдал.
— Вот и молодец.
Волчата к тому времени уже окрепли.
Особенно Кныш.
Самый маленький оказался самым наглым.
Он первым выбирался из овчины.
Первым лез к печке.
Первым кусал братьев за хвосты.
А однажды забрался прямо на сапог Захара и уснул.
Ковров обнаружил его только через час.
— Ты посмотри на него.
Пантелей сидел рядом.
Смотрел неодобрительно.
Кот вообще считал происходящее личным оскорблением.
Сначала появилась волчица.
Потом волчата.
Теперь еще и запах стоял такой, что нормальному коту жить невозможно.
Но уходить он не собирался.
Поэтому терпел.
Иногда шипел.
Иногда получал лапой по носу от Кныша.
После чего обиженно уходил на печь.
Так они и жили.
За окнами бушевала зима.
В избе потрескивали дрова.
Волчата росли.
Седая поправлялась.
И только Захар все чаще замечал странные вещи.
Следы возле дома.
Слишком большие для обычного волка.
Слишком ровные.
Будто кто-то приходил каждую ночь.
Стоял возле забора.
Смотрел на окна.
И уходил обратно в лес.
Однажды утром он вышел во двор и увидел это совсем ясно.
Следы тянулись через весь огород.
Глубокие.
Свежие.
Пантелей тоже увидел.
Сел рядом.
Понюхал.
И неожиданно зашипел.
Ковров нахмурился.
— Что же ты такое?
Следы уходили в сторону леса.
К самому Проклятому Распадку.
Туда, где он нашел Седую.
В тот день Захар долго стоял у калитки.
Смотрел вслед этим отпечаткам.
А потом молча вернулся в дом.
Потому что впервые за много лет почувствовал то, чего никогда не любил.
Не страх.
Предчувствие.
И оно становилось сильнее с каждым днем…