Глава 1. Шёлковый бунт

Пятница. Этот день пах не дождём и не бензином — он пах свободой. В груди Евы с самого утра пульсировало предчувствие, что сегодня всё пойдёт иначе. Не так, как в те скучные вечера, когда они с Давидом заказывали пиццу и засыпали под шум телевизора. Сегодня она решила переписать правила.

Телефон звякнул, когда она стояла перед зеркалом в своей крошечной, но уютной квартирке в старом доме на улице Янтарной. Сообщение от него: «Через час буду у фонтана на площади Златограда. Безумно соскучился, моя красотка». Ева улыбнулась, но улыбка вышла странной — с тенью тревоги, которую она пока отказывалась замечать. Утром в сумке она нашла сложенный вдвое клочок бумаги. Чужой, не её. Всего два слова: «Я рядом». Почерк острый, нервный, будто его выцарапали иглой. Ева списала на глупый розыгрыш подруг, но холодок в рёбрах остался.

Она тряхнула головой, отгоняя мысли. Сегодня — только о нём. Её мужчина. Давид Ветров — тридцатилетний архитектор с руками, которые умели строить не только мосты, но и её вселенную. Они встречались год, и каждая их встреча до сих пор вызывала электричество на коже. Вот только в последние недели он стал дёрганым, уходил в себя, отвечал односложно. Она думала — работа. А теперь засомневалась: не работа ли тут вовсе?

Но сейчас — оружие. Она открыла шкаф и достала платье. Не синее, как в старых фантазиях, а цвета бутылочного стекла — глубокое, изумрудное, из летящего шёлка, который стекал по телу холодной водой. Тонкие бретельки, вырез до ложбинки, длина — точно до середины бедра. Оно обнимало фигуру с опасной нежностью, делая каждый изгиб обещанием. А под ним — ничего. Ева решилась на это сразу, как только застегнула молнию. Никаких кружевных преград. Мысль обожгла, заставила щёки вспыхнуть и низ живота наполниться томлением. Она знала: когда Давид поймёт, сойдёт с ума. И хотела этого безумия.

Духи — капля за ухом и на запястья. Аромат пиона и мускуса, её личный соблазн. Последний взгляд в зеркало: глаза сияют, губы приоткрыты, в рыжеватых волосах запутался свет старой люстры. Она была прекрасна и смертельно дерзка.

До площади Златограда она доехала на трамвае. Каждый толчок вагона отдавался между ног скольжением шёлка. Мужчина напротив, с тяжёлым портфелем, разглядывал её дольше дозволенного. Ева смотрела прямо, не отводила взгляда, и внутри росло хмельное ощущение власти. Она вышла в вечер, напоённый запахом лип и светом фонарей. Площадь гудела: музыканты, парочки, смех.

У фонтана «Три грации» стоял он. Но не один.

Рядом с Давидом, почти касаясь его плеча, застыла женщина. Высокая, черноволосая, в плаще цвета воронова крыла. Они говорили, и Ева по тому, как напряжена его спина, поняла — разговор не из приятных. Она замедлила шаг, скользнула за гранитную колонну. Внутри ухнуло ревностью, смешанной со страхом. Та бумажка, два слова…

Наконец женщина резко развернулась и исчезла в толпе. Давид потёр шею, выдохнул. Ева выждала секунд десять и пошла в обход, чтобы подобраться со спины. Она обняла его, прижавшись грудью, бедрами, всем телом — и почувствовала, как он вздрогнул.

— Привет, трудоголик, — прошептала она в висок, втягивая запах его одеколона с нотками кедра и чего-то тревожного.

Он развернулся резко, словно ожидал удара. Глаза метались по её лицу. Но уже через секунду Давид сжал её в объятиях так, что хрустнули рёбра, и поцеловал — требовательно, с голодной злостью, вминая её в себя. Ева ответила, запустив пальцы в его волосы, чувствуя, как его возбуждение становится неоспоримым фактом.

Оторвавшись, он тяжело дышал.

— Ты… я рад, что ты здесь. Очень.

Она всмотрелась: под глазами тени, на скулах желваки.

— Кто это была? — спросила тихо, но он покачал головой.

— Потом. Это сложно.

Вместо ответа Ева подалась вперёд, прижалась губами к его уху и выдохнула ту самую фразу, которую репетировала весь день:

— Я сегодня без трусиков.

Она отстранилась ровно настолько, чтобы увидеть, как его зрачки превращаются в две чёрные бездны. Давид замер. Его руки на её талии сжались до сладкой боли. На долгое мгновение весь шум площади стих — осталось только их дыхание и бешеный стук сердца.

— Ты невозможная, — выдохнул он хрипло.

— Пойдём, прогуляемся? — она улыбнулась краешком губ.

Они шли по набережной.

Давид держал её за руку — крепко, как держат что-то, что боятся потерять. Ева чувствовала тепло его ладони, шёлк платья на коже, летний воздух. Всё это вместе было почти невыносимо хорошо.

Но он молчал.

Не тем молчанием, которое бывает между людьми, которым хорошо вдвоём. Другим — когда что-то внутри занято, и ты здесь только частью себя.

— Давид, — сказала она.

— М.

— Кто это была?

Он не ответил сразу. Они прошли мимо уличного музыканта — тот играл что-то медленное, на виолончели. Пара остановилась послушать, и Ева вдруг подумала, что не хочет этого разговора. Что лучше — музыкант, тёмная набережная, его рука в её руке, и никаких вопросов.

Но холодок в рёбрах никуда не делся. С утра — с той записки в сумке.

— Её зовут Карина, — сказал Давид наконец. — Мы работали вместе три года назад. До тебя.

— И?

— И у неё есть идея, что нам надо продолжить то, что было.

Ева смотрела вперёд на воду.

— А у тебя есть такая идея?

— Нет. — Просто, без украшений. — Нет, Ева.

— Тогда почему ты такой дёрганый последние две недели?

Он остановился. Развернулся к ней.

— Потому что она не отстаёт. Звонит, пишет. Сегодня пришла сюда — я не звал. Я не знаю, как она узнала, что я здесь буду.

Ева смотрела на него.

— Записка в моей сумке, — сказала она тихо. — Сегодня утром. «Я рядом». Чужой почерк.

Давид смотрел на неё — несколько секунд, пока слова доходили.

— Покажи.

— Я оставила дома.

— Ева. — Он взял её за плечи. — Это она. Я не знаю, как она попала к тебе в сумку, но это она. Почерк — острый?

— Да.

Он закрыл глаза на секунду. Открыл.

— Прости. Я должен был сказать раньше. Думал — само пройдёт.

— Само не проходит.

— Знаю теперь.

Музыкант на набережной сменил мелодию — что-то быстрее, живее. Пара у моста засмеялась чему-то.

Ева смотрела на Давида — на усталые глаза, на желваки. На этого человека, которого она любила год, и который последние две недели был где-то не здесь, и которого она сегодня хотела вернуть шёлковым платьем и дерзкими словами.

— Всё это, — сказала она, — не потому что ты её хочешь обратно.

— Нет.

— А потому что не знаешь, как её остановить.

Он молчал.

— Я занимаюсь этим неправильно, — сказал он. — Она из той категории людей, которым нельзя давать повод думать, что ты избегаешь. Потому что они интерпретируют это как неуверенность. — Он потёр шею, жест, который она уже видела сегодня у фонтана. — Сегодня я сказал ей прямо. Последний раз. Она ушла.

— Прямо — это как?

— Что у меня есть ты. Что это серьёзно. Что я прошу её прекратить.

Ева кивнула.

— Хорошо.

— Хорошо?

— Да. — Она взяла его руку. — Хорошо, что сказал. Только раньше надо было.

— Раньше надо было, — согласился он.

Они стояли у перил над водой. Фонари отражались в реке — размытые, оранжевые.

— Ты злишься? — спросил он.

Ева думала.

— Немного. — Честно. — Что ты молчал две недели. Что носил это в себе. Что я видела, что что-то не так, и придумывала разное.

— Что придумывала?

— Разное. — Она усмехнулась. — Хуже правды, как оказалось.

Он выдохнул — с облегчением, тем особым, которое бывает, когда наконец сказал и оно не рухнуло.

— Ева.

— Что.

— То, что ты сказала у фонтана.

— Что именно.

— Сама знаешь что.

Она посмотрела на него снизу вверх — он был выше на голову.

— И что с того?

— Ты сделала это нарочно. Чтобы отвлечь.

— Нарочно, — согласилась она. — Чтобы вернуть тебя сюда. Ко мне.

Он смотрел на неё.

— Получилось.

— Я знала, что получится.

— Самонадеянно.

— Реалистично, — поправила Ева.

Он засмеялся — по-настоящему, первый раз за весь вечер. Смех у него был негромкий, но живой.

— Ты невозможная, — повторил он то, что сказал у фонтана. Теперь с другой интонацией.

— Ты уже говорил.

— Потому что правда.

Он обнял её — не так, как у фонтана, голодно и судорожно. По-другому. Медленно, будто укрывая.

Она прижалась к нему. Шёлк платья, его рука на её спине, запах кедра.

— Давид, — сказала она в плечо.

— М.

— Если она снова — скажи мне сразу.

— Скажу.

— Не через две недели.

— Не через две недели.

— Хорошо.

Они стояли так какое-то время. Набережная жила вокруг них — шаги, голоса, велосипедные звонки. Музыкант на мосту заиграл что-то совсем тихое.

— Куда мы идём? — спросил Давид.

— Куда хочешь.

— Я хочу никуда не идти, — сказал он. — Стоять здесь.

— Тогда стоим.

Они стояли.

Ева думала о записке — два слова, острый почерк. Неприятно. Но неприятно и конечно — не одно и то же. Карина ушла с площади. Давид сказал прямо. Этого, наверное, хватит. Если нет — будет видно.

А пока — фонари на воде, его рука на её спине, шёлковое платье, и пятница, которая действительно пошла иначе.

Не так, как она планировала.

Лучше.

— Есть хочешь? — спросил Давид через какое-то время.

— Ужасно.

— Я знаю одно место. Недалеко. Маленькое, без претензий, но там готовят как дома.

— Идём.

Они пошли. Он не отпускал её руку.

У поворота к улице Янтарной — той, где она жила — Ева остановилась.

— Давид.

— Что.

— Завтра ты расскажешь мне про Карину. Всё. С самого начала. Не потому что я ревную — потому что хочу понимать.

Он смотрел на неё.

— Хорошо.

— И мы решим, что делать с запиской.

— Хорошо.

— А сейчас — есть. Ты обещал место.

— Обещал, — сказал он.

Они пошли дальше. Вечер был тёплый, липы пахли, впереди был ужин.

Ева чувствовала шёлк платья, его плечо рядом, лёгкость, которая бывает, когда что-то тяжёлое наконец названо вслух.

И думала о том, что самое дерзкое сегодня было не платье.

Самое дерзкое — это спросить напрямую.

И услышать честный ответ.